Что такое архитектурный брутализм и как он показан в фильме «Бруталист»

На прошлой церемонии «Оскара» одна картина взяла целых три статуэтки. Это «Бруталист» Брэйди Корбета — награды за операторскую работу, лучшую мужскую роль (Эдриан Броуди!) и музыку. Фильм-эпопея о судьбе талантливого архитектора. Главный герой, Ласло Тот, выпускник легендарной школы Баухаус, переживает ужасы концлагеря и после войны уезжает в США. Там его ждут нищета и забвение, пока он не встречает эксцентричного миллионера (Гай Пирс). Тот заказывает ему проект грандиозного Института — целого общественного центра. История о том, как искусство и воля человека сталкиваются с жестокостью мира. Но давайте отойдём от сюжета и поговорим о самом брутализме. Что это за стиль, который дал название фильму?

Первое и самое важное: брутализм никогда не был архитектурным монополистом. Он — лишь одно из течений в модернизме. Его суть, если в двух словах, — честность. Честность материала. Речь идёт в первую очередь о бетоне (от французского «béton brut» — необработанный бетон). Архитекторы-бруталисты отказывались его прятать или украшать. Они показывали его таким, какой он есть: грубым, фактурным, со следами опалубки, подтёками, шероховатостями. В этом была своя суровая поэзия. Интересно, что сегодня мы называем «брутальным» что угодно, но изначально это слово было про бетон.

Баухаус начал активно экспериментировать с бетоном ещё в 1920-х, увидев в нём огромный потенциал. Но тогда передовая архитектура, так называемый интернациональный стиль, всё ещё стеснялась этого материала. Его белили, штукатурили, маскировали, чтобы добиться идеально гладких, стерильно-белых поверхностей. Словно стыдились его рабочей, индустриальной сущности.

Ле Корбюзье, которого многие считают отцом брутализма, одним из первых почувствовал фальшь в этой «идеальной» эстетике. Лёгкие, воздушные, почти невесомые постройки интернационального стиля теряли монументальность, ощущение прочности и вечности. Корбюзье захотел вернуть архитектуре вес, мощь, «правду». И нашел её в необработанном бетоне.

У нас в России термин «брутализм» часто используют довольно вольно. Любое массивное, угловатое здание 70-х могут так назвать — звучит-то эффектно! Но истинный брутализм — это не просто форма. Это философия обнажённой конструкции, честности перед материалом и зрителем. Наша советская архитектура, при всей её монументальности, редко оставляла бетон неприкрытым. Фасады обычно штукатурили, облицовывали. Та самая работа с фактурой, со следами опалубки — это было не совсем наше.

Сердцем брутализма стала послевоенная Великобритания. Там он расцвёл в виде гигантских общественных центров, многоэтажных парковок, жилых комплексов. Представьте: вы паркуете машину в бетонном монстре и сразу попадаете в торговый центр или кинотеатр. Функциональность и утилитарность превыше всего. Яркий пример — St. James Centre в Эдинбурге. Его не любили, считали уродливым, а в итоге и вовсе снесли. Сейчас на его месте, скорее всего, что-то блестящее и стеклянное. Правда жизни, которую проповедовал брутализм, вышла из моды. Теперь публике подавай архитектурный аттракцион.

Пик популярности брутализма пришёлся на 60-70-е годы. Общество, уставшее от послевоенной разрухи, приняло эту эстетику «новой бедности»: ничего страшного, что в центре города стоит серый, суровый бетонный блок. Но к концу 70-х всё изменилось. Пришёл пёстрый, ироничный постмодернизм, за ним — блестящий хай-тек, потом — ломаный деконструктивизм. На фоне этих ярких стилей честный, аскетичный брутализм стал казаться реликтом. Он отжил своё, уступив место новым формам игры и зрелищности. Но, как показывает фильм Корбета, его дух — дух несгибаемой прямоты и верности материалу — продолжает волновать умы. Пусть и с экрана.