Эксперименты над людьми в кино: от «Калимбы» до «Бескрайнего бассейна»

На Okko продолжается сериал «Калимба» — психологический триллер, где профессор психиатрии запирает в подвале преступников и их жертв. Идея не нова, но как же она работает в кино! Социальный эксперимент на экране — отличный способ вскрыть гнойники общества. Давайте посмотрим, как режиссёры разных стран используют эту формулу, чтобы поговорить о травме, вине и нашем внутреннем монстре.

Итак, действие «Калимбы». Глухая ленинградская область, клиника, похожая на бункер. Профессор Мещерский (Фёдор Бондарчук) собирает восемь человек: вор и обманутая девушка, наркоман и его продавец, инвалид и скрывшаяся виновница ДТП, жертва насилия и её обидчик. Им платят — они соглашаются. Но быстро становится ясно: прошлое не отпускает, а случайных людей здесь нет. Мещерский явно знает больше, чем говорит. Терапия или жестокий спектакль?

Похожий приём — замкнутое пространство и давление извне — использовали Меркулова и Чупов в «Колл-центре». Офис, бомба, голоса «Мамы» и «Папы», требующие послушания. Экстремальные условия сдирают с людей шелуху вежливости. Кто ты, когда на тебя направлена камера и вокруг смерть? Вопрос без прикрас.

Американский сериал «ОА» довёл эту формулу до мистического предела. Таинственный профессор, околосмертные переживания, пленники, проходящие через боль. И снова ключ к разгадке — в прошлом. Травма неизбежно становится призмой, через которую мы смотрим на мир. «Калимба», «Пила», «ОА» — все они говорят об одном: пережитое насилие не отпускает, пока ты не встретишься с ним лицом к лицу.

Жюлия Дюкурно в «Титане» разгоняет эту идею до космических скоростей. Её героиня с титановой пластиной в голове вступает в связь с автомобилем. Абсурд? Провокация? Да. Но за этим стоит крик о потере идентичности, о невозможности любить и быть понятой в мире, где даже собственное тело становится чужим. Золотая пальмовая ветвь в Каннах — признание того, что монстры внутри нас часто страшнее, чем снаружи.

Брэндон Кроненберг, наследник великого Дэвида, тоже одержим телесными трансформациями. Но его «Антивирус», «В чужой шкуре» и особенно «Бескрайний бассейн» — не о плоти. Они о гнили внутри. Можно клонировать себя, стереть память, заменить кожу — но если в душе пустота и вседозволенность, это не поможет. Его герои безнаказанны и оттого бесконечно жалки. Технологии лишь обнажают их уродство.

А вот норвежец Кристоффер Боргли интересуется другой формой эксперимента — социальной. Его «Тошнит от себя» — это чёрная комедия о том, как далеко мы готовы зайти ради признания. Героиня принимает экспериментальные таблетки, уродует себя и становится знаменитой. Жутко? Смешно? Узнаваемо до боли. В мире, где все безразличны, только страдание привлекает внимание. Что это, если не диагноз эпохе?

Тот же Боргли в «Герое наших снов» с Николасом Кейджем снова бьёт в ту же точку: тщеславие разъедает личность. Герой Кейджа — пассивный наблюдатель собственной жизни, пока не становится героем чужих снов. Сначала это забавляет, потом пьянит властью. Итог предсказуем, но от того не менее страшен.

Йоргос Лантимос — особый случай. Его «Клык», «Лобстер», «Бедные-несчастные» — это эксперименты, поставленные обществом над человеком. У Лантимоса окружение всегда враждебно, его правила абсурдны и жестоки. Белла Бакстер, воскрешённая с мозгом младенца, учится жить в мире, который её пугает. И что удивительно — она находит гармонию. Возможно, это самый оптимистичный научный опыт в этом мрачном списке.

Все эти фильмы — о разном и об одном. О травме, которая определяет судьбу. О насилии, порождающем насилие. О поиске себя в мире, где идентичность размыта. И, пожалуй, о главном: любой эксперимент, будь то подвал Мещерского, офис с бомбой или правила отеля, — лишь способ увидеть, кем мы становимся, когда привычные маски сброшены. Ответ, как правило, не радует.