«Одни из нас»: из чего состоит мир постапокалипсиса с грибными зомби

На Max грянул второй сезон «Одни из нас» — того самого постапокалиптического вестерна, что вырос из культовой видеоигры. Знаете, сколько человек ринулось смотреть стартовую серию, основанную на The Last of Us Part II? Более 5.3 миллионов! Это на 13% больше, чем у дебютного эпизода первого сезона. Цифры кричат сами за себя: франшиза прочно вошла в поп-культурный канон. Давайте разберемся, как это произошло и откуда создатели черпали свое мрачное вдохновение.

Итак, представьте: 2003 год. Грибок кордицепс, тот самый, что в реальности управляет муравьями, мутировал и переключился на людей. Цивилизация рухнула за считанные дни. Двадцать лет спустя мир стал ареной для двух видов ужасов: с одной стороны — грибные чудовища, порождения инфекции, с другой — такие же выжившие, озлобленные и отчаявшиеся. Интересный парадокс, правда? Кто в итоге страшнее — монстры или мы сами?

История The Last of Us началась не в студии, а в университетской аудитории. Студент Нил Дракманн на семинаре самого Джорджа Ромеро задумал игру про зомби, вдохновляясь «Ночью живых мертвецов» и стилистикой «Города грехов» Фрэнка Миллера. Ирония? Ромеро тогда проект не оценил. Но семя упало в почву. Позже катализатором стал оскароносный «Старикам тут не место» братьев Коэн. Их безысходный, циничный мир, где человек человеку волк, стал ключом. Дракманн доработал старые наброски, а геймдизайнер Брюс Стрейли перенес эту философию в цифровую реальность. Так из синтеза хоррора, нуара и вестерна родилась новая классика.

Когда HBO взялись за экранизацию, они сделали ход конём. Во главу угла поставили не просто наёмного сценариста, а создателя «Чернобыля» Крэйга Мэйзина и… того самого Нила Дракманна. Это редчайший случай в индустрии, где автора оригинала обычно отодвигают в сторону. Здесь же они стали полноценными творцами сериала. И это чувствуется в каждой сцене.

В игре конфликт между Джоэлом и Элли раскрывается постепенно, заставляя игрока собирать пазл мотивов. Сериал, в силу формата, действует прямее — зритель быстрее понимает, что к чему. Но Мэйзин и Дракманн не изменили главному: они сохранили всю мучительную сложность выбора. Суть в том, что ни один поступок здесь не бывает однозначно «правильным». Любовь оправдывает разрушение? Ответа нет. И в этом, пожалуй, и заключается главная сила этой истории — в отказе делить мир на чёрное и белое.