От Босха до «Безумного Макса»: как в кино показывали конец света

В свете премьеры нового сериала Андрея Прошкина «Выжившие» в Okko, я подумал: а как давно человечество одержимо идеей конца света? Оказывается, мы маниакально рисуем и описываем руины нашего мира уже много веков. Давайте совершим небольшое путешествие по самым ярким образам апокалипсиса в искусстве и кино — от средневековых фресок до безумных дорог Макса.

Долгое время единственным путеводителем по Концу Света было «Откровение Иоанна Богослова» — тот самый Апокалипсис. Текст был туманным и страшным, и художники взялись его «переводить». Иероним Босх, Альбрехт Дюрер, Питер Брейгель Старший населяли свои полотна всадниками, чудищами и адскими муками, создавая визуальный код ужаса, который мы до сих пор узнаем. Брейгель, кстати, не всегда следовал тексту буквально, но его «Падение мятежных ангелов» — это чистая постапокалиптическая фантасмагория, написанная за 400 лет до Голливуда. Интересно, что бы они сказали, увидев наши блокбастеры?

Первый полноценный постапокалиптический роман написала, конечно же, Мэри Шелли — та самая, что подарила нам Франкенштейна. Её «Последний человек» (1826) описывал Англию, опустошенную чумой. Книгу не оценили, забыли, а в 1960-х откопали и объявили родоначальницей жанра. Так часто бывает: гении опережают время, а слава приходит потом.

Но настоящий взрыв произошел после Второй мировой, когда страх перед ядерной войной стал повседневным. Кино отреагировало мгновенно. «На берегу» (1959), «Доктор Стрейнджлав» (1964) — эти фильмы были о моменте *перед* нажатием кнопки. А вот короткометражка Криса Маркера «Взлетная полоса» (1962) показала мир *после*. Париж в руинах, люди в катакомбах, путешествия во времени… Эта новаторская работа, смонтированная из фотографий, стала тем же для кино, чем роман Шелли для литературы — фундаментом и неиссякаемым источником идей.

В 70-е страх перед бомбой сменился своеобразной любовью к апокалипсису. Мир после катастрофы стал площадкой для безумных фантазий. Культовый «Парень и его пес» (1974) с его бесплодными пустынями и одичавшими маргиналами прямо указал дорогу Джорджу Миллеру. И тот создал икону — «Безумного Макса» (1979). Пыль, бензин, рокот моторов и одинокий воин. Этот образ стал настолько каноничным, что его отголоски слышны в каждом втором постапокалиптическом проекте, от «Терминатора» до «Книги Илая». Превзойти Миллера смог только он сам, триумфально вернувшись с «Дорогой ярости» в 2015-м.

Параллельно с пустынными сагами расцвела другая напасть — зомби. Джордж Ромеро задал тренд в «Ночи живых мертвецов», но в 2000-х зомби эволюционировали. Из медлительных и глупых они превратились в быстрых, яростных тварей, как в «28 дней спустя» Дэнни Бойла. Апокалипсис стал реалистичнее, ближе к дому. Болезни, экологические катастрофы («Сквозь снег», «Дорога») — всё это казалось пугающе возможным. А Стивен Содерберг в «Заражении» (2011) и вовсе предсказал наше недавнее прошлое с пугающей точностью. Не слишком ли мы увлекаемся этими сценариями, накликая беду?

У нас в стране о конце света снимали редко, но метко. Всего два фильма — и оба хрестоматийные. «Сталкер» Тарковского (1979) — это философская притча о Зоне, месте, где сбываются сокровенные желания. Его заброшенные индустриальные пейзажи, отравленные ландшафты навсегда изменили эстетику жанра, повлияв на бесчисленное количество игр и блокбастеров. А «Письма мертвого человека» Константина Лопушанского (1986), вышедшие в год чернобыльской катастрофы, — это леденящая душу медитация о ядерной зиме и попытке учёного осмыслить прошлое. Мощно, глубоко и без единого супергероя.

Вот такая длинная и увлекательная дорога привела нас к новым «Выжившим». Наше воображение веками рисовало концы света — от божественного возмездия до рукотворной катастрофы. Может быть, в этих образах мы не столько предсказываем будущее, сколько пытаемся понять и пережить свои самые глубокие страхи? Как бы то ни было, жанр жив, и сериал Прошкина — его новая глава. Посмотрим, что он нам расскажет.