Пушкин, Гоголь, Достоевский: как устроен Петербург в сериале «1703»

Знаете, что общего у сериала «1703» и романов Достоевского? Нет, не только Петербург. И даже не только бесконечная сырость за окном. Там, где город начинает дышать в спину, где мостовые превращаются в лабиринт, а статуи — в свидетелей, там всегда просыпается литература. Создатели нового детектива с Гошей Куценко и Кузьмой Сапрыкиным это, кажется, поняли. Они не просто сняли мистический триллер. Они собрали конструктор из русской классики, мемов и кладбищенского юмора. И получилось — жутко, смешно и до боли знакомо.

Гоша (Куценко) — петербургский опер с брутальной внешностью и неожиданным заиканием. Стажёр Владик (Сапрыкин) — москвич, которого в Питере сразу нарекают уничижительным «Масква». Вместе они расследуют кражу трупов. Выходят на похоронное бюро «Исход», которое на поверку оказывается тайным обществом «Грифон». Если вы сейчас вспомнили Эраста Фандорина с его дефектом речи, вы не одни. Борис Акунин когда-то точно так же реанимировал дореволюционный детектив, смешивая стили и эпохи. Только Фандорин работал в Москве, а здесь Москва — напарник. Ирония, однако.

А над всем этим безобразием нависает Медный всадник. Буквально. Памятник Петру здесь не просто декорация, а персонаж. Он следит за героями, он является Владику в лихорадочном сне, он напоминает: этот город не подчинился даже императору, что уж говорить о простых смертных. Пушкинская поэма о маленьком человеке, раздавленном историей, превращается в визуальный рефрен. Только вместо бедного Евгения — два опера, которые пытаются поймать воров мертвецов.

Гоша с ходу называет одного из подозреваемых Египтянином. И это не просто кличка. Петербург с самого начала бредил Египтом. Сфинксы на Университетской набережной, масоны, мистические ордена, иероглифы в Эрмитаже. Андрей Белый, говорят, придумал свой «Петербург», стоя на пирамиде Хеопса. А Банковский мост со своими грифонами здесь становится входом в преисподнюю. Детский стишок про то, как «у грифонов золотые крылья», обретает зловещий подтекст.

Гоголь, конечно, тоже приложил руку. Это он первым заметил, что в Петербурге можно встретить собственный нос, а мертвецы иногда бродят по Невскому. Без гоголевской чертовщины «1703» не обошёлся: Владика принимают за ревизора из министерства, а сюжет с похищением трупов — это же «Мёртвые души» на новый лад. Только теперь Чичиков скупает не крестьян, а покойников для похоронного бюро. Рыночек, как говорится, порешал.

Достоевский здесь — главный соавтор. И не только потому, что автора идеи накрыло во время перечитывания собрания сочинений. Весь этот влажный, тёмный, «умышленный» город — его территория. Фёдор Михайлович знал: в Петербурге даже самые пошлые закоулки могут стать сценой для трагедии. Герои «1703» мечутся по окраинам, пьют в сомнительных забегаловках, дежурят у тел — как князь Мышкин у постели Настасьи Филипповны. А сцена на кладбище отсылает к «Бобку» — самому жуткому рассказу Достоевского, где покойники под землёй обсуждают, кто с кем хочет лежать. Только здесь мертвецов ещё и воруют. Прогресс.

А вот что действительно цепляет — так это тема двойников. У Достоевского был Голядкин-старший и Голядкин-младший. В «1703» двойники повсюду. Два полицейских-близнеца в отделе. Два карлика армянской наружности, преследующие Гошу в белой горячке. Владик Радченко случайно попадает на отпевание своего однофамильца, и никто не удивлён. Даже Маша, возлюбленная Владика, вдруг оборачивается старухой-воровкой — словно Пиковая дама явилась за долгами.

Культуролог Николай Анциферов когда-то заметил: у Достоевского мистика всегда соседствует с пошлостью. И это, кажется, главное, что создатели «1703» вынесли из русской классики. Тут вам и шутки про ритуальные агентства, и настоящий хтонический ужас. Мемы и морок. Москва и Питер. Живые и мёртвые. Город, который никогда не спит, потому что ему снится дурной сон. И мы с вами в этом сне — статисты. Или сыщики. Или похищенные души.

Список можно продолжать. Там ещё и Табаков в роли бунтующего Роди — почти Раскольников, только без топора. И фамилия Владика — Радченко — словно эхо той самой фамилии. И церковь, где путают живых с мёртвыми. Петербург вообще любит такие шутки. Он ведь ненастоящий. Приснился Петру, построен на костях, вечно балансирует на грани между сном и явью. «1703» — всего лишь напоминание об этом. Если вам вдруг покажется, что грифон на Банковском мосту шевельнулся, — не оборачивайтесь. Это просто сериал. Или нет?