Ремейки хорроров: зачем голливуд возвращает монстров из 80-х

Вам никогда не казалось, что мы живем в эпоху гигантского видеосалома? Заходишь в кинотеатр — а там опять Джейсон, Фредди или Кожаное лицо. Только подкрашенные, подкачанные и с претензией на глубину. XXI век наступил, хорроры вроде бы снимают, а свежих идей — кот наплакал. Нет, честно: когда в последний раз вы видели слэшер, где убийца не носил бы старую маску, а придумывал что-то свое? То-то же. Продюсеры, как чернокнижники у алтаря, шепчут заклинания над истлевшими кассетами VHS. И зомбированный жанр встает из могилы. Вопрос: это воскрешение или ходячие мертвецы?

Почему мы вообще застряли в восьмидесятых? Тут целый букет причин. Во-первых, идеи кончились. Серьезно, исключения можно пересчитать по пальцам одной бензопилы. Во-вторых, визуальный язык — тот же. Ну а в-третьих, подросло поколение, которое смотрело оригиналы на коленке у старших братьев, и теперь их душит ностальгия. Продюсеры на этом играют: поставить знакомый постер, включить знакомый саундтрек — и зритель в зале, даже если он пришел исключительно ради того, чтобы поругать ремейк. Бесплатная реклама, народный гнев — тоже маркетинг.

И всё же не спешите клеймить ремейкмейкеров алчными циниками. Многие из них — те же фанаты. Они выросли на этих фильмах, засматривали кассеты до дыр и искренне хотят познакомить новое поколение с монстрами своего детства. Другое дело, что способ знакомства они выбрали странный: вместо того чтобы показать старый фильм, они переснимают его заново, добавляя «современности». И вот тут начинается самое интересное.

Главная ставка в любом хорроре — антагонист. Молчаливый, в маске, с характерным орудием убийства. В восьмидесятые их лепили из того, что было: хоккейная маска, мешок из-под картошки, кожаное лицо. И работало! Потому что зло не обязано говорить. Оно просто есть.

В ремейках маньяков приходится адаптировать к новым реалиям. Кожаное лицо из «Техасской резни бензопилой» 2003 года — это уже не неуклюжий гигант, который еле волочит ноги. Он бегает. Он быстрый. Он опасный. Критики ворчали: мол, оригинал снимали «на коленке», без дублеров и CGI, отсюда и неуклюжесть. А теперь это просто экшен. И правда: когда монстр ловок, как олимпийский спринтер, страх сменяется адреналином. А адреналин — это уже другой жанр.

А бывает и радикальнее. Дэвид Брукнер, снимая «Восставшего из ада» в 2022-м, честно сказал: копировать Дага Брэдли бессмысленно, получится пародия. И сделал сенобитов женщинами. Фанаты взвыли: «Где Пинхед?! Где гвозди в голове?!». Но если почитать повесть Клайва Баркера, Пинхед там описан как андрогин с женским голосом. Так что Брукнер не отошел от оригинала, а, наоборот, вернулся к корням. Ирония, однако.

Федерико Альварес в «Зловещих мертвецах» пошел другим путем. У него всё серьезно. Очень серьезно. Никакого юмора, только дождь, грязь, кровь и страдания. И вдобавок — психологизм. Героиня борется с наркозависимостью, у нее сложные отношения с братом, и мы вынужденно следим за этим, пока демоны не начинают рвать всех на части. Вроде бы глубже, взрослее. Но вопрос: зачем нам глубина в фильме, где главное очарование — это летающая камера и крики «Трэш — это весело!»? Альварес ответа не дал.

И это, кажется, главная проблема. Хорроры восьмидесятых — это страшные сказки. Там зло необъяснимо. Майкл Майерс не имеет мотивации, он просто зло в маске. И попытка объяснить его детством, комплексами, нелюбовью матери — убивает магию. Роб Зомби в «Хэллоуине» попытался. Получилось нудно. Потому что зло, у которого есть психотерапевт, перестает быть злом. Оно становится пациентом.

Но бывают же успехи? Бывают. Александр Ажа переснял «У холмов есть глаза» — и сам Уэс Крэйвен дал добро. Ажа перенес действие к ядерному полигону, превратил каннибалов в мутантов и вогнал в одного из злодеев американский флаг. Получилась не просто страшилка, а политическое высказывание. И при этом — дань уважения оригиналу. Вот так и надо.

В 2024 году нас ждет «Носферату» Роберта Эггерса. И это тот редкий случай, когда ждешь ремейк с замиранием сердца. Потому что Эггерс умеет делать древние страхи современными, не убивая их сути. Получится ли у него? Не знаю. Но билет я уже купил.

Знаете, в чем парадокс? Мы ругаем ремейки, но продолжаем на них ходить. Потому что на подсознательном уровне нам хочется, чтобы старые друзья — Фредди, Джейсон, Пинхед — снова вышли на экран. Пусть с морщинами, пусть в CGI-гриме, пусть с новыми актерами. Мы зажмуриваемся, когда титры обещают «новое прочтение». И надеемся. А вдруг?