Современное иранское кино: от Джафара Панахи до обладателей «Оскара»

Вот уже второй год подряд иранское кино оказывается в центре мирового внимания: сначала «Семя священного инжира» покорило «Оскар», а теперь «Простая случайность» забрала «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах. Как так выходит, что страна с жёсткой цензурой продолжает рождать режиссёров мирового уровня? Ответ прост: их кино — это не просто развлечение, а часто акт гражданского мужества и глубокого человеческого исследования. Давайте познакомимся с главными героями этой удивительной кинематографической школы.

Если вам нужен символ несгибаемости, то это Джафар Панахи. Ученик великого Киаростами, он десятилетиями находится в конфликте с иранскими властями: его арестовывали, сажали под домашний арест, запрещали снимать. Но разве можно остановить того, кто видит в кино способ существования? Под домашним арестом он снял «Это не фильм» — метаразмышление о творчестве в заточении. По легенде, плёнку вывезли на флешке, спрятанной в торте. С тех пор он снял ещё пять картин, каждая из которых — вызов системе и каждая отмечена фестивальными наградами. Его творчество — это чистый акт сопротивления, доказывающий, что искусство может родиться даже в самых стеснённых условиях.

А вот Асгар Фархади — мастер другого плана. Он не столько диссидент, сколько тончайший психолог и бытописатель. Два его «Оскара» за лучший иностранный фильм — тому подтверждение. Фархади скальпелем вскрывает общественные язвы, исследуя моральные дилеммы на стыке классов, гендеров и религий. Вспомните «Героя»: человек в отчаянии находит мешок золота, но вместо того чтобы его присвоить, начинает искать владельца. Или «Развод Надера и Симин» — семейная драма, которая становится притчей о взаимоотношениях гражданина и государства. Его фильмы — это лаборатория человеческой совести, помещённая в реалии современного Ирана.

Мохаммад Расулоф — ещё один режиссёр, чья жизнь стала частью его искусства. Его несколько раз сажали в тюрьму за участие в протестах. Но он не сдался. Чтобы снять «Зла не существует» (победителя Берлинале), он по документам оформлял съёмки как четыре короткометражки, которые снимали его ассистенты. Его фильмы пропитаны чувством моральной тревоги, в них поднимаются темы коррупции, государственного насилия и отчаянных попыток людей вырваться из закрытой страны. Сейчас Расулоф в изгнании, приговорённый к восьми годам тюрьмы. Его судьба — горькое доказательство цены, которую платят некоторые художники за право говорить правду.

А вот пример успешного синтеза культур. Маржан Сатрапи пережила революцию в детстве, а затем эмигрировала во Францию. Там она превратила свой опыт в графический роман «Персиполис», а затем — в анимационный фильм, который покорил Канны. Она доказала, что иранская история может быть рассказана через универсальный язык комикса и анимации. Позже она экспериментировала с чёрной комедией («Голоса» с Райаном Рейнольдсом) и байопиком («Мария Кюри»). Сатрапи — мост между иранской болью и западным кинематографом.

Али Аббаси — бунтарь иного рода. Он уехал из Ирана, учился в Швеции и Дании, и его творчество стало международным феноменом. Его фэнтези про влюблённых троллей «На границе миров» победило в программе «Особый взгляд» в Каннах. Это открыло ему двери в Голливуд, где он снял эпизод для «Одних из нас» и скандальный байопик «Ученик» о Дональде Трампе. Аббаси доказал, что иранец может быть автором глобальных жанровых проектов, не теряя при этом своего уникального взгляда.

Панах Панахи, сын Джафара, — представитель нового поколения. Его дебют «В дорогу» — это аллегорическое роуд-муви о семье, тайком пытающейся вывезти сына за границу. Чтобы получить разрешение на съёмки, он предоставил цензорам поддельный сценарий. Его фильм лишён сентиментальности, но наполнен культурным кодом его отца и Киаростами. Интересно, станет ли его творчество мостом между поколениями диссидентов?

Маджид Маджиди — классик, которого волнуют вечные темы: детство, вера, мораль. Его «Дети небес» стали первым иранским фильмом, номинированным на «Оскар». Чаще всего в центре его внимания — простые люди и дети, чьи судьбы становятся притчами. Он снимал и о прозрении («Ивовое дерево»), и о пророке Мухаммеде. Его кино — это гуманистический стержень иранского кинематографа, напоминающий, что даже в строгих рамках можно говорить о самом важном.

А что насчёт жанрового кино? Бабак Анвари, травмированный воспоминаниями об Ирано-иракской войне, нашёл выход в хорроре. Его дебют «В тени», снятый уже в Великобритании, высоко оценили критики. Позже он перебрался в Голливуд. Его путь показывает: чтобы снять хоррор, иногда нужно физически уехать из страны, где этот жанр под запретом. Разве не ирония — переплавлять реальный ужас войны в вымышленный ужас на экране?

Курош Хоссейни, как и Анвари, эмигрировал и смог реализовать свою жанровую мечту. Его дебют «Ночь» — напряжённый триллер на фарси, в котором сублимирован опыт эмигрантов. Его второй фильм, «Ошибка времени», уже чистый сай-фай о мультивселенных. Его карьера задаёт вопрос: теряет ли режиссёр свою идентичность, полностью переходя на язык международного жанрового кино?

И наконец, Мани Хагиги — своеобразный островок свободы внутри системы. Его фильмы полны чёрного юмора, абсурда и жанровых стилизаций. Он много сотрудничал с Фархади, снял комедию по идее Киаростами. Казалось, ему позволено больше, чем другим. Но в 2022 году санкции коснулись и его: паспорт отобрали, выезд запретили. Его судьба напоминает, что в Иране даже самому остроумному художнику рано или поздно приходится столкнуться с суровой реальностью.

Вот такой он, современный иранский кинематограф: смелый, многослойный, вынужденный быть политическим, но при этом не теряющий человеческого лица. Это кино, которое рождается не благодаря системе, а вопреки ей. И, возможно, именно в этом противостоянии и рождается его уникальная, покоряющая мир сила.