Священники в кино: от «Изгоняющего дьявола» до «Молодого папы»

«Изгоняющему дьяволу» — пятьдесят. Вдумайтесь: полвека назад Уильям Фридкин снял фильм, после которого священник в кино перестал быть просто человеком в сутане, терпеливо выслушивающим исповеди. Он превратился в солдата невидимого фронта, в заложника собственной веры, а иногда и в монстра. Я покопался в истории хоррора и попытался понять: когда отец Божественного поменял ризу на броню и почему сегодня нам так нужны священники, которые сомневаются?

1971-й. Америка только начинает приходить в себя после Вьетнама, хиппи разочаровались в мире, а секты растут как грибы. И тут выходит книга Уильяма Питера Блэтти, где дьявол — не метафора, а реальный персонаж, вселяющийся в ребёнка. Это был культурный удар ниже пояса. Потому что Блэтти сделал страшное: он предположил, что зло может войти в твой дом без стука. А священник, который приходит на помощь, — не всеведущий старец, а человек, мучительно перебирающий чётки и сомневающийся, слышит ли его вообще кто-то наверху. Фридкин снял экранизацию, и образ служителя церкви треснул. Навсегда.

После Фридкина экзорцистов штамповали пачками. Но чем дальше, тем меньше они походили на воинов света и тем больше — на сломленных людей. В «Шести демонах Эмили Роуз» священник уже не изгоняет — он защищается в суде. Его обвиняют в убийстве по неосторожности. Вдумайтесь: вместо битвы с Люцифером — адвокаты и присяжные. Дьявол ушёл в тень, на передний план вышла система, которая судит человека за попытку спасти душу.

В девяностые священники в кино окончательно потеряли покой. В «Пророчестве» семинарист видит слишком много — и бежит из церкви в полицейский участок. В «Стигматах» сталкиваются два клирика: один пытается спасти, другой — сохранить власть. И это уже не борьба с бесами, а корпоративная война за умы и кошельки паствы. Священник-коррупционер — в 90-е это звучало почти как оксюморон. Сейчас — как констатация.

А вот что интересно: «Заклятие» построено на реальных делах Уорренов, но Ватикан их не благословлял. Эд и Лоррейн — самозванцы, народные умельцы по части экзорцизма. И церковь смотрит на это сквозь пальцы: если получится — хорошо, не получится — мы вас не знаем. Священник здесь уже не столько пастырь, сколько риск-менеджер. Божественное присутствие заменено бюрократическим протоколом.

Майк Флэнеган в «Полуночной мессе» пошёл дальше всех. Он снял хоррор, где нет погонь за демонами. Есть остров, есть община, есть священник, приехавший умирать. И есть то, во что вера превращается, когда ей управляет страх. Флэнеган не кричит «Бога нет». Он тихо показывает, как легко религиозный экстаз мутирует в фашизм, если перестать задавать вопросы. Сцена проповеди в финале — это, наверное, самый страшный монолог в истории жанра. Потому что он не про ад. Он про нас.

Флэнеган не судит. Он просто раскладывает перед зрителем инструменты веры: надежду, внушение, стадный инстинкт, желание чуда. И смотрит, что мы с этим сделаем. Его священник — не злодей и не герой. Он сосуд, который наполнили смыслом, а потом разбили. Такой подход страшнее любого джампскейра.

А теперь — Соррентино. Он сделал то, на что не решалась даже Голливуд: показал папу римского курящим, капризным, потерянным. Пий XIII в исполнении Джуда Лоу — это Джокер в белых одеждах. Он говорит о любви к Богу, но ведёт себя как брошенный ребёнок. Он хочет быть услышанным, но прячется за латынь и ритуалы. Кардиналы плетут интриги, понтифик страдает от одиночества, а зритель ловит себя на мысли: «Господи, да он же просто человек». И вот это, наверное, самое страшное открытие десятилетия.

«Под знаменем небес» закрепляет тренд. Здесь религия — не убежище, а мотив для убийства. Священное Писание становится инструкцией для тех, кто ищет оправдания жестокости. И детектив-мормон (Эндрю Гарфилд, между прочим) вынужден расследовать преступление, глядя в глаза собственной вере. Вопрос уже не «существует ли дьявол?», а «почему добрые люди творят зло во имя Бога?».

Полвека назад Фридкин снял фильм о том, как демон вселяется в девочку. Сегодня мы снимаем кино о том, как демон вселяется в систему. И священник — уже не изгнатель, а заложник. Иногда — жертва. Иногда — проводник. Но почти всегда — отражение наших собственных сомнений. Интересно, каким мы увидим его ещё через 50 лет?