Тарковский, Лукас, Спилберг: 10 великих режиссеров, вдохновленных Акирой Куросавой

70 лет «Семи самураям» Акиры Куросавы — фильму, который давно стал синонимом японского кинематографа. Влияние этого мастера невозможно переоценить. Сегодня, в честь юбилея его главного шедевра, давайте разберемся: на каких же титанов мирового кино повлиял гений, подаривший нам «Расёмон» и «Ран»? Вы удивитесь, насколько широк круг его учеников.

Начнем с самого преданного фаната — Андрея Тарковского. Сам Куросава вспоминал, что советский режиссер признавался ему: перед началом каждой своей съемки он пересматривал «Семь самураев». Представляете этот ритуал? Тарковский, готовящийся к «Солярису» или «Сталкеру», снова и снова вглядывался в черно-белые кадры сражения у деревни. А однажды, после изрядной доли алкоголя в ресторане, он даже выключил музыку и начал напевать тему из фильма. Вот что значит настоящее вдохновение — оно проникает в самое сердце и становится частью твоего творческого кода.

А что Ингмар Бергман? На рубеже 60-х и 70-х шведский мастер увлекся японским кино, заявив: «Я и сам был почти самураем». Пройти мимо Куросавы он, конечно, не мог. Ведь именно «Расёмон» в 1950-м стал культурным шоком для Европы, открыв ей целый континент кинематографа. Бергман, всегда погруженный в экзистенциальные драмы, нашел в японце родственную душу — художника, исследующего природу истины и человеческой лжи. Разве не удивительно, как два таких разных режиссера могли говорить на одном языке души?

Федерико Феллини и Куросава — два полюса, два гиганта. Итальянец, сплетающий быт и фантасмагорию, и японец, высекающий свои драмы из камня истории. Исследователи часто отмечают: эпический размах «Сатирикона» или «Казановы» Феллини мог родиться под впечатлением от масштабных дзидайгэки Куросавы, вроде «Ран» или «Трона в крови». Оба мастера понимали, что большие истории требуют большого холста — будь то Рим или феодальная Япония.

Бернардо Бертолуччи, другой великий итальянец, прямо называл Куросаву (наряду с Феллини) своим главным вдохновителем. «Фильмы Куросавы… вынудили меня заняться кино», — говорил он. Это признание дорогого стоит. Чувствуется, как молодой режиссер, увидев мощь и чистоту японского кино, понял: вот оно, настоящее искусство, к которому нужно стремиться.

Стэнли Кубрик, известный своим перфекционизмом и скепсисом, высоко ставил немногих. Но Куросава был среди них. Его ассистент Энтони Фревин вспоминал: «Стэнли считал Куросаву одним из великих… Я не могу вспомнить другого режиссера, о котором он бы так постоянно и высоко отзывался». Кубрик даже составил бы свой «островной» список: «Расёмон», «Семь самураев», «Трон в крови». Когда такой строгий судья признает гений — это высшая похвала.

Стивен Спилберг называл Куросаву «современным Шекспиром от кинематографа». И это очень точное сравнение. Ведь Куросава, как и Шекспир, брал вечные сюжеты и переносил их в свою культурную среду — тот же «Макбет» стал «Троном в крови». Спилберг, король голливудского повествования, учился у японца умению рассказывать масштабные человеческие истории, которые будут понятны в любой точке мира.

А вот и сюрприз для фанатов «Звездных войн». Да-да, Джордж Лукас тоже учился у Куросавы! Его «Трое негодяев в скрытой крепости» (1958) стали ранним сюжетным прототипом для космической саги. Принцесса, которую нужно спасти, бои на мечах (пусть и не световых), особый кодекс чести — все это Лукас позаимствовал у японского мастера и перенес в далекую-далекую галактику. Получается, без Куросавы не было бы и Люка Скайуокера?

Менее очевидное, но не менее важное влияние — на Сатьяджита Рая, отца индийского авторского кино. Увидев «Расёмон» в 1952 году в Калькутте, он был потрясен. «Я посмотрел его три раза подряд», — вспоминал Рай. Этот фильм стал для него откровением, доказательством того, на что способен режиссер, владеющий всеми аспектами кинопроизводства. Иногда одно кино может изменить всю жизнь и карьеру другого художника.

Даже Вернер Херцог, певец человеческого безумия и одержимости, находит родство с Куросавой. Его герои, как и персонажи японца, часто — фанатики, одержимые невозможной идеей (вспомните «Фицкарральдо» с его пароходом через джунгли). И у Куросавы, и у Херцога человек бросает вызов судьбе, природе, самому себе. Это кино о пределе человеческих возможностей.

И, наконец, Роберт Олтмен — мастер полифоничного повествования. Он никогда не называл Куросаву своим учителем напрямую, но включал его в священный список режиссеров, у которых научился всему: Бергман, Феллини, Куросава, Хьюстон, Ренуар. Когда такой виртуоз многоголосия ставит японца в один ряд с величайшими европейцами, это о многом говорит. Куросава не просто «японский режиссер» — он универсальный язык кино, на котором говорили и будут говорить лучшие из лучших. Разве не в этом высшее признание?