Юрий Яковлев — от князя Мышкина до управдома Бунши

Когда говорят «Юрий Яковлев», перед глазами встают сразу двое. Один — в очках и с цветами, обиженно произносит: «Какая гадость эта ваша заливная рыба!». Второй — с бородой и в царском облачении, гоняется за жуликом с подносом. Ипполит и Иван Грозный, застрявшие в лифте нашей коллективной памяти. Но за этими двумя великими клоунами прячется третий Яковлев, которого мы почти не замечаем, — тот самый, что играл князя Мышкина и Каренина, Стиву Облонского и пацака Би. К его юбилею хочется говорить не только о «счастье», но и о диапазоне, который делал его актёром, а не просто исполнителем.

Яковлев никогда не был только киноактёром. В театре он начинал с эксцентрики — играл старого майора в «Дамах и гусарах», когда самому было двадцать с небольшим, клеил бороду и гримировался под старика. А в кино пришёл через драму. Иван Пырьев, человек с репутацией самодура, увидел его на пробах «41-го» и сказал: «Будешь Мышкиным». Полтора года съёмок, ни одного крика. «На Мышкина нельзя кричать», — объяснял Пырьев. И Яковлев запомнил это на всю жизнь.

Князь Мышкин в его исполнении — не юродивый и не больной. Это человек, чья мягкость обществу кажется болезнью. Он не может защищаться, потому что не умеет нападать. И именно эта беззащитность делает его опасным для окружающих. Интересно, что спустя годы Рязанов писал пьесу, где Лукашина должен был играть именно Яковлев. Но в фильме он сыграл Ипполита. Антипода. Человека, который от страха потерять превращает любовь в полицейский протокол. Две роли — два полюса, между которыми Яковлев метался всю жизнь.

В шестидесятые он почти не снимается — театр вытесняет кино. Но те роли, что остались, стоят многого. В «Друзьях и годах» он играет карьериста Державина, человека, который говорит: «В политике все пути хороши» — и идёт по головам с улыбкой интеллигента. А в «Анне Карениной» Зархи — Стиву Облонского. Ленивый, обаятельный, безответственный. Ему можно всё, потому что он искренен в своей слабости. Через шестнадцать лет Яковлев вернётся к «Анне Карениной» уже в театре, сыграет Каренина. И это будет другой полюс — сухой, застегнутый на все пуговицы, несчастный по-своему.

1973 год — триумф. Гайдай выпускает «Ивана Васильевича», и Яковлев делает невозможное: играет двух человек в одном кадре. Его Иван Грозный — не исторический персонаж, а кинематографический. Яковлев сознательно копирует интонации Николая Черкасова из эйзенштейновского фильма, утрирует пафос, доводит до абсурда. А его Бунша — это портрет советского мелкого начальника, который узнавали в зале. Он не играет тирана и жертву, он играет механизм подмены, когда человек становится должностью, а должность — человеком.

А потом была пустыня. 1986 год, «Кин-дза-дза». Данелия звонит Яковлеву в больницу: «Юра, надо сниматься». Актер выходит из палаты, едет в Каракумы, где температура под шестьдесят, и играет пацака Би. Он не понимает сценарий, Данелия с Габриадзе переписывают текст каждую ночь, актёры бродят по песку и не знают, кто они. «Я не понимал, что это за сюжет», — вспоминал Яковлев. И всё равно сыграл так, что теперь без него «Кин-дза-дзу» не представить.

В девяностые его почти не звали. Он не жаловался — продолжал играть в театре и в интервью спокойно объяснял: «В театре надо быть личностью. А в кино за тебя всё сделают режиссёр и оператор». Это не было кокетством. Яковлев действительно считал кино второстепенным, хотя именно кино сделало его народным. Просто он знал цену и тому, и другому.

Пятьдесят лет в профессии, около ста ролей. Мы помним его Ипполита и Буншу, его Грозного и пацака. Но настоящий Яковлев — там, где он не смешной. Мышкин, который смотрит на Настасью Филипповну с такой болью, что зал замирает. Каренин, чья сухость — броня от мира, который его отверг. Эти роли не стали мемами. Они остались в театре и в чёрно-белых кадрах. И, может быть, это справедливо. Потому что смешное всегда громче, а тихое требует времени. У нас это время есть.