25 лет «Сопрано»: как мафиози с прозаком изменили телевидение

25 лет назад, 10 января 1999-го, HBO показал пилот «Сопрано». И мир перестал быть прежним. Тогда никто ещё не знал, что этот толстый дядька в халате, который кормит уток в бассейне и падает в обморок от панических атак, перевернёт телевидение с ног на голову. Сегодня, когда волна антигероев уже схлынула, оставив на берегу «Во все тяжкие» и «Декстера», самое время спросить: а с чего, собственно, всё началось? И почему «Сопрано» до сих пор стоит особняком?

В России у сериала была странная судьба. В нулевых его дважды показали — и дважды он провалился в рейтингах. «Друзья» и «Скорая помощь» шли на ура, а тут — мафиози с психотерапевтом. Наши зрители распробовали Тони Сопрано только через десять лет, когда подтянулись его менее радикальные, более адаптированные под массового зрителя клоны. Уолтер Уайт, Декстер — все они вышли из мешковатого пиджака босса Нью-Джерси. Но ни один так и не переплюнул оригинал.

Главное, что сделали «Сопрано», — они подарили нам антигероя в чистом виде. Не злодея с большой буквы, не благородного разбойника, а просто мужика, который врёт жене, душит информаторов кабелем и при этом рыдает на приёме у доктора Мелфи. До Тони таких в центр истории не ставили. И вот парадокс: он не был особенным. Даже его поход к психологу к концу первого сезона перестаёт быть уникальным — Поли тоже признаётся, что «тоже ходил к одному, лет десять назад». Ну и что тогда держит у экрана?

Джеймс Гандольфини. Точка. Этот человек умел быть одновременно фавном и невротиком. Его Тони — сибарит, обожающий дорогую еду, выпивку и любовниц. И он же — пациент с тяжёлой депрессией, глотающий прозак и боящийся, что мать его ненавидит. Гандольфини менял выражение лица одним движением губ. За секунду его глаза переходили от блеска к стальной ярости. И зритель до самого финала гадал: он психопат, притворяющийся обычным парнем, или обычный парень, вынужденный быть психопатом?

Всё это придумал Дэвид Чейз — италоамериканец из Нью-Джерси, который двадцать лет варился в котле конвейерного ТВ. Когда ему предложили сделать сериал про мафию, он вспомнил старый набросок: гангстер идёт к психотерапевту. Идея родилась из его собственной терапии. А мать Ливия — вечно ноющая, манипулирующая, притворяющаяся немощной — была списана с его родительницы. Честность, с которой Чейз переносил на экран семейные травмы, до сих пор режет глаза.

Fox пилот отверг. Другие бесплатные каналы — тоже. На HBO сценарий пролежал полгода, пока Чейз искал деньги на полный метр. А потом продюсеры вдруг сказали: «Давай». И это было лучшее решение в истории кабельного ТВ. Потому что вместо гладких героев на экран вышли люди, которые не только говорили как бандиты, но и жили соответствующе. Тони Сирико, сыгравший Поли, имел на счету 28 арестов и реальную отсидку. Сценаристы, которых Чейз нанимал и увольнял пачками, получали единственное указание: не «окультуривать» диалоги. Никаких законченных мыслей. Только междометия, мат и обрывки фраз. Теренс Уинтер, будущий автор «Подпольной империи», эту школу прошёл — и выжил.

И третья опора — визуальный код. «Сопрано» жонглирует жанрами. Семейные сцены сняты как ситком: залитые светом кухни, объятия, барбекю. А разговоры о делах — в подвале или стрип-клубе — стилизованы под «Крёстного отца»: глубокие тени, живописный мрак. Тони живёт на стыке двух реальностей. И не может выбрать, какая из них настоящая.

Отец Тони является ему в воспоминаниях, стилизованных под гангстерское кино 70-х. Семья здесь — не убежище, а рамка. Ты должен в неё вписаться, даже если кости трещат. Энтони-младший повторяет ту же ошибку: он хочет мстить за отца, потому что папа говорил, что сцена мести — лучшая в «Крёстном отце-2». Кристофер в пятом сезоне пишет сценарий про мафию и выводит Тони в роли босса — и это становится началом их конфликта. Герои «Сопрано» всю жизнь прячутся за чужими образами. Потому что увидеть себя настоящего — страшнее, чем получить пулю в лоб.