40 лет «Бразилии» Гиллиама: сатира, которая не стареет

Сатира — безбашенная, почти хулиганская — или тяжелая, как промозглое лондонское утро, антиутопия? Перепев оруэлловского «1984» или вещь, которая держится на собственных ногах? Миг — и уже забыли, или сорокалетней давности фильм всё еще пытается нам что-то важное объяснить? «Бразилия» Терри Гиллиама вышла на экраны ровно 40 лет назад, а вопросов от этого меньше не стало. Давайте честно: почему эта мрачная, гротескная комедия сегодня выглядит так, будто ее сняли вчера?

Представьте: мир, где вместо воздуха — бумага. Тысячи инструкций, предписаний, форм. Чиновник Сэм Лоури плывет по течению, пока простая муха, случайно забредшая в принтер, не превращает его жизнь в полный раздрай. Опечатка в документах — и вот он уже ищет женщину из своих снов. Только система не прощает даже случайных касаний. Чем глубже Сэм пытается разобраться, тем сильнее его засасывает в бюрократическое болото, где страх — главная валюта, а бланки — оружие массового поражения. И грань между явью и фантазией стирается быстрее, чем хотелось бы.

Гиллиам к тому моменту уже задыхался от желания говорить громко, по-своему. В «Бармаглоте» была проба пера, но по-настоящему развернулся он только в «Бандитах во времени» — фильме, от которого в Голливуде отмахивались как от назойливой мухи. Ирония судьбы. Дети, путешествия во времени, Наполеон, Робин Гуд вперемешку с выдуманными героями — и всё это похоже на россыпь скетчей: смешных, горьких, абсолютно гиллиамовских.

С дистрибьюторами у Гиллиама отдельная война, будто те — прямое продолжение Министерства информации из его же сценария. Продюсер Арнон Милчен оплачивает правки Тома Стоппарда вперед, хотя даже не имеет права с ним встретиться. Святая британская интеллигенция не желает пачкаться о капиталистов. Милчен вздыхает, глядя на счета: «Французские рестораны — это терпимо, но тут уже перебор». 1983 год, Канны: Милчен приезжает со Скорсезе, Гиллиам — со «Смыслом жизни». Бокалы звенят, вспышки фотоаппаратов слепят, но в головах у обоих только одна мысль — где найти деньги на «Бразилию». В итоге рискнули в Universal. Спасибо им за это.

С актрисой вышла отдельная драма. Гиллиаму нужна была та, кто уместит в себе и эротическую фантазию, и бунтарку. Будь он прагматиком, взял бы Джейми Ли Кёртис — её крестный отец как раз заправлял MCA-Universal. Но Гиллиам выбрал Ким Грайст, театральную актрису, которую до этого видел разве что зритель малобюджетного хоррора. Голосование среди друзей и семьи решило всё: Ким победила. И это прекрасно.

Пока актеры готовились, на другом фронте Том Стоппард вел свою тихую войну с режиссером. Гиллиам отдал ему 90-страничный черновик — и пожалел. Стоппард исчезал на два месяца, возвращался со ста страницами новых диалогов и так перекраивал сюжет, словно это его ребенок с самого начала. «Я чувствовал, что моего малыша усыновили за моей спиной», — признавался Гиллиам. И начал отвоевывать сценарий обратно.

Сцена с камерой пыток и гигантскими вентиляторами — та, от которой у зрителя до сих пор пересыхает в горле. Гиллиам принципиально поставил настоящие промышленные винты. Ревело так, что актеры не слышали собственных голосов — потом всё переозвучивали. Но этот гул, от которого вибрируют ребра, эту тотальную беспомощность человека перед бездушной машиной — разве нарисуешь на компьютере?

Вначале там должна была звучать «Maria Elena» — гитарная баллада, нежная, как первое свидание. Гиллиам видел эту сцену иначе: грязный пляж на окраине индустриального ада, радиоприемник, и мелодия на секунду дарит герою иллюзию другого мира. Но что-то щелкнуло. На смену пришла дурашливая, бойкая «Brazil», и смысл перевернулся. Это уже не обещание счастья. Это насмешка. За беззаботным ритмом — безнадега.

Конечно, тут не обошлось без старой доброй немецкой экспрессии: тени, которые душат, предметы, распухшие до абсурда. Визуальный паралич. И конечно, анимация самого Гиллиама — она здесь тоже невидимо присутствует.

Знаете, как называли «Бразилию» в начале? «1984½». Прямой реверанс в сторону Феллини, его «8½», где герой тоже улетает на фоне циклопических, бессмысленных декораций. У Гиллиама всё то же: человек в деловом костюме отрывается от земли, серая канцелярщина рассыпается в пыль, и реальность уступает место чистой, ничем не скованной фантазии. Спасибо, маэстро.

Тестовые показы публика приняла. Universal — нет. Там грезили о золотых ножницах, которые вырежут «скучное» и оставят блокбастер. Продюсер Сид Шейнберг хотел хеппи-энд. Чтобы зритель ушел из зала с улыбкой, а не с комом в горле. Гиллиам плюнул и заморозил американский релиз. Иногда уступить — значит предать фильм.

Боссам студии так хотелось верить, что герои спасутся по-настоящему. Что счастье возможно не только в воображении. Но Гиллиам всегда был честнее. Иногда свобода — это вовсе не побег. Иногда это просто умение закрыть глаза и увидеть небо. И помните, что сказал Джек Линт? «Он ушел от нас». И это ли не триумф? В этом весь фокус «Бразилии»: она одновременно поднимает тебя над серой толпой — и с размаху швыряет обратно на асфальт.