«Амадей» Милоша Формана: 40 лет фильму о гении и зависти

Представьте: 1984 год, зал кинотеатра, зрители в смокингах и без понятия, что их сейчас ударит током. Выходит «Амадей». Не просто байопик, не просто костюмная драма, а фильм, после которого классическая музыка перестала быть скучным школьным уроком и стала чем-то неприличным, живым, дерзким. 12 декабря у нас есть шанс увидеть это на большом экране. Я уже примеряю розовый парик.

Милош Форман и Сол Зэнц к тому моменту уже брали «Оскар» за «Пролетая над гнездом кукушки». С «Амадеем» повторили триумф: восемь статуэток, включая лучший фильм, режиссуру, адаптированный сценарий и актерскую работу Ф. Мюррея Абрахама. Критики чесали затылки: как так? Кино про композитора XVIII века, без взрывов, без погонь, с париками и клавесинами — и вдруг главный хит года? Но кассу делают не снобы, а зрители. А зрители выходили из залов ошарашенные. Потому что это кино не про пыльные ноты. Это про зависть. Про то, как человек, который всю жизнь делал всё правильно, вдруг понимает: он никто. А рядом бегает прыщавый гений с идиотским смехом и пишет бессмертие между делом.

Форман взял пьесу Питера Шеффера и вывернул её наизнанку. У Пушкина Сальери — зловещий интеллектуал с ядом в кармане. У Формана — замученный ревностью функционер, который молится, чтобы Бог дал ему талант, а получает вместо этого Моцарта. Как издевка. Как приговор. И самое страшное: Сальери не глуп, он даже не бездарен. Он просто… средний. А с этим жить нельзя.

Том Халс, которого Форман нашел в театре, сыграл Моцарта так, что до сих пор мурашки. Розовый парик, дурацкий смех, который актер выдавил из себя после бутылки виски, — и при этом божественная легкость в каждом жесте. Форман говорил: «Я продал Америке Моцарта как рок-звезду». И ведь правда: если бы Мик Джаггер родился в Зальцбурге в 1756-м, он был бы именно таким.

Музыка в фильме — не фон, а действующее лицо. Сэр Невилл Марринер и его «Академия Святого Мартина в полях» записали саундтрек, который стал бестселлером. Пластинку скупали люди, которые раньше не отличали сонату от симфонии. Ирония: в первом издании не было ни ноты Сальери. Только Моцарт, немного Перголези и старинная цыганщина. Сальери добавили позже, видимо, чтобы окончательно не добить его образ. Хотя куда уж больше.

«Реквием» в фильме звучит как предчувствие. Мы знаем, что Моцарт писал его, будучи смертельно больным. Мы знаем, что таинственный заказчик в сером плаще — вовсе не посланец ада, а просто эксцентричный граф. Но Форман заставляет нас поверить: Сальери заказывает эту мессу, чтобы присвоить чужую смерть и чужой гений. Кстати, настоящий Франц Зюсмайер — ученик Моцарта — действительно дописывал Lacrimosa. Но в фильме об этом скромно молчат. Потому что правда иногда мешает красивой лжи.

Философ Рене Жирар объяснял такие истории «треугольным желанием». Сальери хочет не просто славы. Он хочет славы Моцарта. Сам по себе объект (гений) недостижим, но через посредника (Моцарта) желание становится болезненным и неутолимым. Сальери не может убить соперника — он может только травить себя. У Пушкина его герой носит яд в кармане. У Формана — в сердце.

Знаете, в чем главная жестокость «Амадея»? Сальери здесь не монстр. Он смешон. Он пуритански целомудрен, он не пьет, он боится признаться себе в собственной ничтожности. И когда в финале он благословляет нас, зрителей, со словами «Прощайте, и да простит вас Бог», мы не знаем, то ли плакать, то ли аплодировать. Потому что в каждом из нас сидит свой Сальери. И только Моцарт — свободен. Только музыка — бессмертна.