Детская преступность в кино: от «Четырехсот ударов» до «Заводного апельсина»

Рождается ли человек чистым листом, на котором жизнь пишет свою историю? Или мы появляемся на свет уже с грехом в душе, как считают некоторые религиозные учения? Эти вопросы мучили философов веками. А 65 лет назад режиссер Франсуа Трюффо ответил на них своим дебютом — фильмом «Четыреста ударов», показав стремительный путь подростка со школьной скамьи прямиком за решетку. Это событие заставило нас задуматься: а как вообще кинематограф разных эпох и культур изображает «исправительные» учреждения для несовершеннолетних? И главное — меняется ли наше отношение к детской преступности или мы просто ходим по кругу? Давайте совершим небольшое путешествие во времени и экранном пространстве.

Название «Четыреста ударов» — отсылка к историческому событию 1621 года, когда Людовик XIII приказал произвести 400 выстрелов по городу Монтобан, чтобы сломить дух протестантов. Во французском языке это стало идиомой, обозначающей человека, который ведет себя на грани, хулигана. Но за каждой идиомой скрывается глубина: за каждым «трудным» подростком стоит своя история, которая его таким и сделала.

Для Трюффо эта картина была глубоко личной, почти автобиографичной. Но она же стала манифестом французской «новой волны» — дерзким отказом от привычных правил. Камера здесь живет своей жизнью: то впивается в лица крупным планом, то взлетает над парижскими крышами. Чем свободнее чувствует себя главный герой Антуан, тем шире становится кадр. А когда его запирают за решеткой, мы смотрим на мир его глазами — через прутья. Это кино не про осуждение, а про понимание. Или, по крайней мере, попытку понять.

Но работают ли такие учреждения в принципе? Или это просто способ изолировать неудобных? Во многом всё упирается в людей. Вспомните советский фильм «Республика ШКИД» 1966 года. Он рассказывает о школе для беспризорников 1920-х, где каждый второй — бывший воришка. Но директор Викниксор (блистательный Сергей Юрский) верит в своих подопечных. Он не хочет, чтобы они «отбывали срок». Он создает для них маленькую республику с самоуправлением, пытаясь доказать: вы можете быть другими. «Я дойду до самого Феликса Эдмундовича!» — заявляет он. Верите ли вы в такую педагогику?

А теперь контраст — американские «Школьные джунгли» 1955 года. Идеалистичный учитель (Гленн Форд) приходит в школу для трудных подростков и сталкивается со стеной цинизма. Коллеги смирились, система прогнила. Вместо того чтобы разобраться, новичок ищет козла отпущения и находит его в лице чернокожего ученика. Ошибка следует за ошибкой. Получается, что иногда система не исправляет, а лишь усугубляет проблему?

Тема детей-преступников в искусстве стара как мир. Вспомните Оливера Твиста, которого эксплуатировала шайка воришек, или уличного сорванца Гека Финна. Эти образы говорят нам: часто у ребенка просто не было другого выбора. Общество видит в них угрозу, не замечая, что само создало условия для их падения.

Прыгнем в наше время. Фильм «Миллионер из трущоб» задает неудобный вопрос: почему мы с подозрением смотрим на успех того, кто вырос в бедности? Герой, выросший в трущобах, побеждает в телевикторине благодаря своему тяжелому жизненному опыту. И первая реакция общества — обвинить его в мошенничестве. Не потому ли, что в глубине души мы считаем: из таких мест не может выйти ничего хорошего? Старые колониальные предрассудки живучи, увы.

Советский кинематограф долго верил в идею перевоспитания трудом. Первый советский звуковой фильм «Путевка в жизнь» (1931) показывает, как беспризорников не просто изолируют, а пытаются приобщить к созидательному труду, дать профессию. Это была утопическая, но искренняя вера в возможность исправления.

Спустя полвека, в 1983-м, Динара Асанова снимает «Пацанов» — суровый, почти документальный взгляд на проблему. Подростка берут на поруки и отправляют в трудовой лагерь. Но старые привычки сильны: он ворует сигнальную ракетницу и провоцирует погоню. Фильм не дает простых ответов. Он показывает, как трудно сломать шаблон, въевшийся в душу.

1990-е годы вносят в тему цинизм. Телефильм «Мир в другом измерении» (1990) показывает исправительное учреждение, где воспитательница поощряет «зоновские» порядки среди детей, стравливая их друг с другом. Система не исправляет — она лишь воспроизводит насилие в миниатюре.

2000-е лишь укрепляют этот мрачный взгляд. «Спартак и Калашников» (2002) начинается со страшной статистики: «2 млн беспризорных детей». Герой, сирота, сбегает из детдома со своим щенком и оказывается на улице, где выживание неминуемо толкает его к воровству. Общество не предлагает ему «путевку в жизнь» — оно выталкивает его на обочину.

А что на Западе? Культовая картина «Заводной апельсин» (1971) предлагает радикально иной взгляд. Ее герой Алекс — не жертва обстоятельств, а эстет насилия, получающий удовольствие от жестокости. Государство пытается его «исправить» с помощью психологической обработки, лишив воли и желаний. Но какое право имеет система насильно менять личность? И не превращает ли она человека в овощ? Фильм ставит болезненные вопросы о свободе воли, природе зла и границах воздействия общества на индивида.

В основе английского подхода часто лежит пуританская идея о «предопределенности зла». Если человек зол от природы, его не исправить — можно только изолировать. Постсоветское кино, кажется, склоняется к той же точке зрения. А вот «Четыреста ударов» Трюффо и советская «поэма» перевоспитания гораздо ближе друг другу, чем кажется на первый взгляд. Они верят в возможность перемен.

Философ Мишель Фуко в своей работе «Надзирать и наказывать» задался вопросом: а так ли уж отличаются тюрьма, школа, казарма и больница? Везде — дисциплина, надзор, наказание, обезличивание. Учитель в закрытом учреждении незаметно для себя превращается в надзирателя. Детский проступок начинает восприниматься как преступление против системы. Не поэтому ли так много фильмов, где школа сама становится тюрьмой?

Современное кино часто снимает с общества ответственность, списывая всё на природу или генетику. «Что-то не так с Кевином» (2010) — история матери (Тильда Суинтон), пытающейся понять, почему ее сын стал убийцей. Была ли она плохой матерью? Или он родился «сломанным»? Фильм не дает ответа, оставляя зрителя наедине с неразрешимым вопросом.

А в драме «Ангел» (2018) нам вообще не предлагают искать причины. Карлос Робледо Пуч просто такой, какой есть — обаятельный монстр, который убивал, потому что хотел славы. Режиссер не анализирует, он просто показывает. И в этой беспристрастности — своя жестокость.

Так можно ли перевоспитать человека? Педагог Антон Макаренко, чья «Педагогическая поэма» стала учебником для многих, писал: если плотнику досталось сучковатое бревно, он может его отложить. А педагог не имеет права отказаться от своего «сучковатого» воспитанника. Один из его самых трудных подопечных в итоге стал военным летчиком. Может, совпали звезды. А может, человек — это все-таки не бревно. У него есть шанс. И наше дело — этот шанс ему дать. Или, по крайней мере, не отнимать последний. Как думаете, мы справляемся с этой задачей?