Дональд Сазерленд: от Казановы до президента Сноу — каким мы его запомним

Дональд Сазерленд ушёл. И вместе с ним — ещё один кусочек того самого кино, которое мы привыкли считать вечным. Мэрил Стрип, Роберт Редфорд, Дастин Хоффман, Джек Николсон — они ещё здесь, слава богу. Но Сазерленд теперь в другом зале. И пустой стул рядом с Феллини, Роугом и Альтманом уже не займёт никто.

Знаете, он был удивительным собеседником. Не тем, кто отделывается дежурными фразами, а тем, кто помнит Бродского наизусть и цитирует его в ответ на скучный вопрос про грим. В 1975-м на съёмках «Казановы» Феллини он три часа сидел в кресле, пока с его лица снимали слепки. «Подбородок вышел здорово, мне нравится, — говорил он журналистам. — А вот зубы пришлось подпилить. Но это нормально». И добавлял: «Грим воистину переносит меня в XVIII век». Только представьте: человек, который каждое утро терял полголовы волос и брови, умудрялся находить в этом счастье.

Итальянцы не испугались гротескного Казановы. Они стояли в очередях, игнорируя соседние залы с «Кинг-Конгом». Феллини, когда его спрашивали, почему именно Сазерленд, отмахивался: «Не спрашивайте. Я сам не знаю. Наверное, потому что его лицо трудно запомнить». А потом в мемуарах признался: «Выбор Сазерленда кажется мне убедительным вследствие своей полной необоснованности». Великий мистификатор Феллини и великий актёр, который умел быть неуловимым.

1970-е подарили ему славу. А потом был дебют Роберта Редфорда — «Обыкновенные люди». И тишина. Год без ролей. Продюсер «Танца-вспышки» сказал его агенту: «Ронни, у тебя больше шансов получить эту роль, чем у Сазерленда». И это был не злой умысел, просто так сложились звёзды. Сам актёр не жаловался. На вопрос о номинации на «Оскар» отмахивался: «Не надо мне желать награды. Де Ниро в „Бешеном быке“ великолепен. Пусть будет он».

Он не хотел быть режиссёром. Посмотрел, как работает Редфорд, и сказал себе: «Нет, я буду слишком поверхностным, чересчур банальным». Актерство для него было не карьерой, а жизнью. Волшебством. И он разрешал этому волшебству случаться — каждый раз заново, каждый раз с нуля. «Мне всегда страшно, — признавался он. — Настолько, что тошнит физически». И всё равно шёл.

О Бродском. «Старайтесь оставаться страстными, оставьте хладнокровие созвездиям», — повторял он как мантру. И добавлял: «Страсть — лекарство от скуки». Вы можете представить себе скучающего Сазерленда? Я — нет. Даже в «Голодных играх», где у президента Сноу по сценарию была одна фраза, он умудрился разглядеть целую вселенную. Он сам написал продюсерам: «Возьмите меня». Потому что чувствовал: этот фильм разбудит зрителя, который уснул где-то в конце семидесятых.

О смерти он говорил спокойно, без надрыва. «Стареть — как осваивать новую профессию, которую тебе не дали выбрать», — сказал он Esquire. И добавил, что купил книгу Дерека Хамфри «Последний выход» — руководство по добровольному уходу. Не потому что торопился. Просто хотел быть готовым. И ещё: в его доме долго стояли урны с прахом матери, отца и сестры. Жена уговаривала их захоронить, а ему нравилось, что они рядом. Представляете? Жить в доме, где в соседней комнате — твоя семья. Не в виде призраков, а в виде осязаемой памяти.

Его спрашивали: «Вы боитесь смерти?». Он отвечал: «Я боюсь оставить жену. Боюсь, что она умрёт. Само слово меня беспокоит. Но я привыкаю». И потом, почти извиняясь: «Жизнь мне очень нравится. Хотелось бы продолжить». Он и продолжил бы, если б не Альцгеймер или что-то в этом роде. «Тогда я стану бесполезным», — говорил он. Не стал.

Теперь он там, где созвездия. Им, может, и положено хладнокровие, но мы-то знаем, что Дональд Сазерленд этого правила не признавал.