Два фильма о танце: что связало Билли Эллиота и Сельму

Казалось бы, что общего между мрачным мюзиклом Ларса фон Триера о слепнущей эмигрантке и британской драмой про мальчика из шахтёрского городка, который мечтает танцевать? У «Танцующей в темноте» и «Билли Эллиота» — а им в этом году стукнуло четверть века — не только юбилей общий. Они обе спеты на одном языке. На языке побега.

Триера тогда, помнится, пилили за сентиментальность и излишнюю драму. Дескать, опять опорочил Америку и сделал это топорно. Но давайте честно: мюзикл не обязан быть сложным. Он обязан уводить нас прочь. «Танцующая в темноте» — это мюзикл, который зачем-то родился в девяностых, когда про Фреда Астера уже почти забыли. Такое тогда мог снять разве что Джон Уотерс. Или Триер. Кстати, через пять лет на сцене затанцевал театральный Билли Эллиот, а историю Сельмы перепели в датской опере. Жанр не умирает, он просто переобувается.

Сельма, героиня Бьорк, носит в плеере спасение. Золотые мюзиклы Голливуда, говорит она, — это место, где не случается ничего плохого. И название фильма крадёт у старого хита «Dancing in The Dark» из «Театрального фургона». Того самого, где Астер и Чарисс танцуют так, будто завтра не наступит. А Билли слышит другую песню — «Top Hat White Tie And Tails». И ведь не просто слышит. Он живёт в ритме чечётки даже когда просто жарит яичницу. Это не талант. Это диагноз.

Билли не надо включать музыку. Она у него в крови. Прыгает на кровати — танец, боксирует — танец, дурачится с приятелями — опять танец. И подушка вместо микрофона. Вдохновляют его не только балетные пачки, но и T. Rex. Марк Болан, кумир всех ленинградских рок-энтузиастов, пел «I Love To Boogie». А у нас из этого вырос «Буги-вуги каждый день». Смешно, правда? Один мальчик из Англии, другой — из Нечерноземья, а ритм один.

У Сельмы механизм включения фантазии устроен иначе. Ей нужен звук. Швейная машинка, шаги конвоира, треск винила. Она слышит ритм — и мир вокруг перестаёт быть жестоким. Она уплывает в мюзикл. И Триер снимает эти сцены не как принято, а как взрыв. Камера ломается, множится, пляшет. А потом резко — тишина, ручная съёмка, реальность. И только в финале, когда петля уже затянута, эти два мира наконец сливаются. Она поёт. И мы с ней.