Эволюция Франкенштейна и его монстра в мировом кинематографе

6 ноября фильму Кеннета Браны «Франкенштейн» исполнилось 30 лет. Когда картина только вышла, её сценаристы публично от неё открестились. Но сегодня, в ожидании новых версий от Гильермо дель Торо и Мэгги Джилленхол, самое время оглянуться назад. Как менялись на экране образы одержимого учёного и его несчастного творения за двести лет? Давайте проследим эту удивительную эволюцию — от готической скорби до кэмпового безумия.

В своё время журналисты ругали «Франкенштейна» Браны за визуальную перегруженность и отсутствие подлинного ужаса. Сегодня эта критика кажется пыльной и несправедливой. Брана, возможно, оказался единственным режиссёром, который всерьёз прочёл оригинал Мэри Шелли и попытался перенести на экран её многоголосие и чувственность. К 1994 году персонажи романа были переработаны кинематографом до неузнаваемости. Режиссёры от Джеймса Уэйла до мастеров студии Hammer подстраивали шедевр под правила жанра, прихоти продюсеров и запросы публики. Но что же осталось от первоисточника?

Роман «Франкенштейн, или Современный Прометей» родился из личной боли Мэри Шелли. Смерть матери при родах, потеря собственных детей, трагическая гибель мужа — всё это вылилось в историю о творце и его отвергнутом детище. Писательница сплела модные тогда научные идеи (гальванизм, месмеризм) с размышлениями о жизни, смерти и невыносимом одиночестве. Её Виктор Франкенштейн мечтал не просто воскресить мёртвое тело, а создать новую расу, неуязвимую для смерти. Это была попытка победить саму природу утраты.

Культовый фильм Джеймса Уэйла 1931 года можно считать кратким, но радикальным пересказом. Он отошёл от сентиментальности книги, сосредоточившись на страхе перед безудержным прогрессом. Его Генри Франкенштейн — не рефлексирующий страдалец, а эгоистичный учёный, жаждущий обмануть смерть из чистого любопытства. Этот фильм настолько въелся в массовое сознание, что подменил собой оригинал. Именно Уэйл подарил нам ключевой визуальный образ — оживление молнией в грозу, которого у Шелли не было.

Последователи Уэйла лишь усиливали фантастическую и зрелищную составляющую. В триквеле 1935 года появляется концепция «животворящего луча», а агония монстра из душевных терзаний превращается в физический распад — будто части его тела тоскуют по своим прежним владельцам. Жуть стала наглядной.

«Франкенштейн» в кино редко претендовал на философскую глубину, зато служил площадкой для самых безумных экспериментов. Японец Исиро Хонда столкнул его с Годзиллой. Итальянцы сняли гротескный хоррор «Дочь Франкенштейна», где героиня создаёт идеального любовника из частей двух поклонников. Границы дозволенного постоянно расширялись.

Студия Hammer сделала из истории прибыльную франшизу. Её барон Франкенштейн в исполнении Питера Кушинга — холодный, расчётливый негодяй, лишённый всяких угрызений совести. Он не рефлексирует, а просто снова и снова нарушает запреты, собирая своих монстров. Акцент сместился с науки на порочность самого человека. И этот барон, в отличие от литературного Виктора, никогда не кается.

Дальше — больше. В 70-е пошли откровенно эксплуатационные версии: «Франкенштейн 80» с монстром-маньяком, кэмповый и скандальный «Тело для Франкенштейна» Пола Моррисси о создании идеальной сербской расы. История впитывала дух времени: садистский блэксплотейшн «Блэкенштейн» говорил уже о травме ветеранa Вьетнама. Казалось, от романа Шелли не осталось и следа.

И тут появился Кеннет Брана. Его фильм — попытка вернуться к духу оригинала, к эмоциональному миру Мэри Шелли. Если Бог дал Адаму всё, то Франкенштейн обрёк своё творение на вечные муки одиночества. Здесь правит не научная фантастика, а иррациональная, почти религиозная драма. Монстр в исполнении Роберта Де Ниро — не нечленораздельное чудовище, а трагическая фигура, способная сказать: «Ты не представляешь, сколько во мне любви и нежности». Брана показал, что настоящий ужас — не в искрах и скрипах, а в отвергнутой душе.

Сюжет Шелли переживёт всех нас, потому что ставит вечные вопросы о границах познания и ответственности творца. Тим Бёртон вписал невинного «монстра» в американские пригороды в «Эдварде Руки-ножницы». Роберт Родригес оживил девушку-киборга в «Алите». Даже современные боди-хорроры многим обязаны этому сюжету. Монстр — это вечное воплощение телесного уродства, за которым скрывается ранимая душа. Мы до сих пор боимся не его, а того, что он отражает в нас самих.

Сегодня экранизации «Франкенштейна» — это способ осмыслить, куда заведёт нас прогресс в эпоху ИИ и генной инженерии. Мэгги Джилленхол готовит мюзикл «Невеста!» — ремейк фильма 1935 года, который обещает стать эклектичным путешествием в прошлое жанра. А Гильермо дель Торо наверняка добавит своей фирменной готической поэзии. История продолжается. Учёный и его творение снова выйдут на сцену, чтобы задать нам неудобные вопросы. И, кажется, мы снова не готовы на них ответить.