Философские сказки Марка Захарова: Как менялся образ чудака в его кино

Сегодня легендарному Марку Захарову исполнилось бы 90 лет. 46 лет он правил «Ленкомом», подарив нам бессмертные «Юнону и Авось» и телеверсию «12 стульев». Но есть в его наследии особая, волшебная глава — пять философских сказок, снятых с родной театральной труппой. «Обыкновенное чудо», «Тот самый Мюнхгаузен», «Дом, который построил Свифт», «Формула любви» и «Убить дракона» — давайте же пересмотрим их вместе и попробуем понять, в чём секрет их неувядающей магии.

В сказках Захарова смерть — не конец, а лишь точка перехода. Даже погибший полисмен в «Доме, который построил Свифт» надеется, что новая жизнь будет интереснее. Но вот во что верит режиссёр куда меньше — так это в способность человека меняться. Самый горький пример — «Убить дракона». Горожане, десятилетиями жившие под гнётом, так и не научились свободе. Освобождённые, они тут же превращают в нового тирана любого, кто окажется рядом. Проблема власти и общества красной нитью проходит через все пять фильмов. Даже в «Формуле любви», казалось бы, о любви, мы видим ту же пирамиду: граф Калиостро наверху, а его свита внизу, хоть и позволяет себе вольности. Захаров будто спрашивает нас: а можем ли мы, в принципе, жить иначе?

Любовь, власть — всё это лишь поводы для главного разговора о личности, бросающей вызов обществу. Сам Захаров называл свой жанр «фантастическим реализмом», но его центральные герои — чистейшей воды романтики. Волшебник, чудак, гений, безумец — исключительная личность в конфликте с системой. И этот образ проходит сложнейшую эволюцию.

В «Обыкновенном чуде» перед нами добродушный творец миров, который любит людей, хоть и играет их судьбами. Ему мягко говорят: «Ну почему ты не можешь быть как все?». В «Том самом Мюнхгаузене» этот вопрос звучит уже как обвинение. Барон — неудобный чудак, мечтатель, который раздражает всех вокруг. Конфликт личности и общества выходит на первый план. А в «Доме, который построил Свифт» гениальный писатель уже заперт в собственном вымышленном мире, потому что реальность его не принимает.

В «Формуле любви» граф Калиостро пытается подчинить себе саму жизнь — и терпит поражение. А потом на сцену является Дракон. Его «забота» о людях — это тирания и презрение. Но разве не так часто выглядит власть, облачённая в благородные одежды? Финал истории Дракона — новое перерождение, но куда оно ведёт, неизвестно. И вот что страшно: черты будущего тирана угадываются и в добром Волшебнике, и в безобидном Мюнхгаузене. Первый легко жонглирует судьбами, второй, как избалованный ребёнок, не терпит отказа. Они не идеальны. И от этого — живее.

Всё это упаковано в трагикомедию, где баланс смешного и печального постоянно меняется. «Обыкновенное чудо» и «Мюнхгаузен» — это добродушное подтрунивание. «Дом… Свифта» — ироничная печаль. «Формула любви» строится на контрасте мрачного Калиостро и жизнелюбивых сельчан. А в «Убить дракона» трагедия окончательно побеждает комедию, юмор превращается в злую сатиру, а персонажи выкрикивают прямо в камеру обвинительные монологи. Чем старше становится режиссёр, тем беспощаднее его взгляд.

Комедия и трагедия у Захарова срослись, как сиамские близнецы. Чудака объявляют сумасшедшим, а он в ответ видит безумие в «нормальных» людях. Это взаимное непонимание выливается в фантасмагорические образы: шуты танцуют жутковатые танцы, чучело дракона собрано из хлама, интимные сцены оборачиваются карнавалом. Опустившийся великан оказывается низкорослым, а нерождённый принц орёт под гитару. Абсурд становится языком, на котором говорит правда.

Диалоги — отдельное волшебство. Комические персонажи обожают абсурдистские формулировки, а лирические герои сыплют афоризмами. «Коли доктор сыт, то и больному легче» — врач из «Формулы любви» возводит бытовую ситуацию в философский закон. Мюнхгаузен на вопрос, может ли человек поднять себя за волосы, отвечает: «Мыслящий человек просто обязан время от времени это делать!». За одной фразой — целый характер: безапелляционный, фантазирующий, обаятельный.

Эстетика Захарова — это театр, перенесённый в кино со всей его условностью. Герои говорят громко, почти декламируют, отчаянно гримасничают. Даже натурные съёмки в «Мюнхгаузене» выглядят как фанерные декорации — но это лишь усиливает ощущение притчи. Танцевальные номера встроены в сюжет прямо, «в лоб», официозные сцены выстроены как театральные мизансцены. Этот приём не съедает реализм, а, наоборот, приподнимает историю над бытом, погружая в сюрреалистичный, но уютный мир, где можно говорить о самом важном. Даже мрачный «Убить дракона» согрет этим ламповым, почти домашним теплом — чтобы горькая пилюля легче проглотилась.

Путь героя-чудака у Захарова никогда не бывает простым. Счастливый финал — не гарантия. Но в этом и есть суть его «фантастического реализма»: смех и слёзы, надежда и разочарование всегда идут рядом. Его сказки не утешают — они заставляют думать. И в этом, наверное, их главное чудо.