Как кино показывает школьную травлю: от «Кэрри» и «Чучела» до наших дней

Буллинг, скулшутинг — эти слова кажутся современными. Но сам феномен школьной травли стар, как сама школа. Кино давно пытается осмыслить эту боль, переходя от романтизации школьного братства к шокирующей правде о коллективной жестокости. Давайте проследим эту эволюцию — от первых намёков до безжалостных хроник нашего времени.

Конечно, исключения были всегда. Взять хоть Куприна с его жестокими «Кадетами». Но в основном до середины XX века искусство воспевало мальчишеское братство. Агрессия если и была, то «равный на равного» — за лидерство, или весь класс против учителей — этих надзирателей ненавистной системы. Изгоем же становился тот, кто предал это братство, перешёл на сторону взрослых. Вспомните Сида, брата-ябеду Тома Сойера. Его остракизм казался справедливым наказанием предателю. Но где грань между справедливостью и травлей?

Образ жертвы, которую давит весь школьный коллектив, всерьёз проступил в послевоенной англо-американской культуре. У Сэлинджера в «Над пропастью во ржи» буллинг и доведение до суицида упомянуты вскользь. А вот «Повелитель мух» Голдинга — это уже детальный разбор механизмов травли и того, как быстро цивилизация слетает с детей, обнажая первобытную жестокость. Питер Брук блестяще экранизировал это в 1963 году.

Переломный 1968-й подарил нам «Если…» Линдсея Андерсона. Фильм ясно показал: система — школа, армия, государство — заинтересована в иерархии и узаконенном насилии. Учителя и старшеклассники здесь — звенья одной цепи, подавляющие тех, кто ниже. И когда чаша терпения переполняется, подавленная агрессия вырывается наружу кровавым хаосом. Фильм вышел раньше, чем Мишель Фуко написал свои труды о дисциплинарных обществах, но говорит ровно о том же.

Американское кино пошло своим путём. После ослабления строгого кодекса Хейса темы стали смелее. В «Чае и симпатии» (1955) героя травили за «недостаточную мужественность». Любопытно, что жертвой часто становился тот, кто выбивался из общего ритма: либо позже сверстников вступал в пубертат, либо, наоборот, скрывал свою раннюю «взрослость». Инаковость — вот главный маркер изгоя.

А потом пришла «Кэрри». Роман Кинга и фильм де Пальмы стали культурным шоком. Сцена в душевой, где девочки, увидев у Кэрри первые месячные, впадают в стадный психоз и забрасывают её тампонами, — это визуализация самого акта публичного унижения. Месть Кэрри, облитой свиной кровь на балу, — это месть сакральной жертвы, по теории Рене Жирара. Общество ненавидит и почитает того, кто не такой, как все. Но оправдывает ли невинность жертвы её чудовищное возмездие? Вопрос остаётся открытым.

Кинг больше никогда не отступал от темы школьной травли. Шрамы от неё никогда не заживают — эту мысль он пронёс через «Оно», «Останься со мной», «Иногда они возвращаются». Его герои, став взрослыми, вынуждены снова и сначе возвращаться в кошмар детства, чтобы окончательно с ним разобраться. Страх, посеянный в школьные годы, оказывается сильнее любого сверхъестественного монстра.

Ирония в том, что в голливудских комедиях 80-90х буллинг часто… легитимизировали. Он стал обязательным тропом подросткового кино, почти безобидной помехой, которую умный гик (чаще всего в исполнении Энтони Майкла Холла) преодолевает с помощью дружбы и смекалки. Но разве тому, с кого на деле срывают штаны при всём классе, когда-нибудь было смешно? Кино того времени часто предавало реальность, подменяя боль условностью.

В этом аутсайдерстве, впрочем, видели и романтику. Мечтатель, уходящий в фантазии, — вот классический образ. Марти Макфлай из «Назад в будущее» борется не просто с хулиганом, а с самой воплощённой пошлостью и тупой силой, укоренившейся во времени. Гарри Поттер терпит издевательства и в обычном, и в волшебном мире, лишь чтобы подчеркнуть свою избранность. Но жизнь, увы, редко следует сценарию голливудской сказки.

Советское кино долго обходило тему стороной. «Республика ШКИД» показывала жестокие нравы беспризорников, но это было списано на тяжёлое прошлое. В фильмах о современности конфликты были «между равными». Хулиган, обижающий слабого, присутствовал разве что в назидательных сюжетах «Ералаша» или вроде Гусева из «Приключений Электроника». И мы, дети, смотрели на это как на норму. Но так ли это безобидно?

Всё изменило «Чучело». Ролан Быков снял не просто фильм о травле, а притчу о сакральной жертве. Обритая наголо Лена Бессольцева, чучело на костре — это мощнейшие символы. Фильм заставил увидеть в подростках не невинных шалунов, а маленьких, но уже жестоких взрослых. «Чучело» стало прорывом и предвестником той «чернухи», где школьное насилие покажут уже без всяких прикрас.

После трагедии в Колумбайне в 1999 году тема скулшутинга стала одной из главных. Эталоном здесь считается «Слон» Гаса Ван Сента. Режиссёр намеренно избегает простых ответов, предлагая зрителю нагромождение «причин»: видеоигры, музыка, нацистская эстетика. Но суть в том, что настоящая причина часто несущественна или неочевидна. А в «Что-то не так с Кевином» нам и вовсе показывают чистое, немотивированное зло. Кино признаёт: мы не всегда можем это объяснить.

В XXI веке поводом для травли всё чаще становится «инаковость» в самом широком смысле: подозрение в гомосексуальности («Дрянные девчонки», «Класс»), этничность, просто непохожесть. В эстонском «Классе» герой из популярного ученика мгновенно превращается в изгоя лишь за то, что заступился за жертву. Механизм травли безжалостен и неразумен.

Жестокость на экране росла. Ответное насилие жертв стало ещё страшнее и изощрённее. В «Впусти меня» мальчик для мести призывает вампира. В «Жестоком ручье» обычная «проработка» задиры оборачивается непреднамеренным убийством. Даже в, казалось бы, «мягком» бельгийском «Бене Икс» жертва-аутист инсценирует самоубийство, чтобы скомпрометировать обидчиков. Месть становится искусством, а моральные границы стираются.

Увы, кино чаще фиксирует проблему, чем предлагает решения. Сладкие истории вроде «Чуда», где доброта побеждает всё, кажутся наивными. Куда ближе к правде «Невидимый мир», где школа показана как автономная детская вселенная со своими дикими законами, куда взрослые почти не вмешиваются. Это пространство, где роли жертвы и гонителя могут меняться с пугающей лёгкостью.

Редкий лучик надежды — аниме «Форма голозы». Здесь обидчик сам становится изгоем и через искупление и прощение обретает способность снова видеть лица людей, а не перечёркивающие их кресты. Это мощная метафора изоляции. Фильм говорит о том, что выход есть — через осознание своей вины, через попытку понять другого. Но для этого нужна невероятная внутренняя работа. Сможем ли мы, как общество, проделать её? Кино задаёт вопрос. Ответить должны мы.