Как Орсон Уэллс повлиял на кино: 4 его главных последователя

Сегодня Орсону Уэллсу исполнилось бы 108 лет. Подумать только, сто с лишним лет, а его «Гражданин Кейн» до сих пор считают главным фильмом всех времен и народов. А сам он — тем самым гением, который раз и навсегда перепахал кинематограф. Давайте же проследим, какие тропы он протоптал и по каким из них до сих пор бегут, спотыкаясь и восторженно охая, современные режиссеры.

Сложно найти в мировой культуре хоть кого-то влиятельного, с кем бы Уэллс не пересекался — от Черчилля до Тарковского. И еще сложнее отыскать в киноязыке что-то такое, что он не придумал или хотя бы не развил. Визуальные озарения, нарративные головоломки, авторская ирония — это все он. Поэтому предупреждаю сразу: наш список режиссеров, попавших под его влияние, — лишь верхушка айсберга. Иначе пришлось бы пересказывать всю историю кино с 40-х годов. Согласитесь, на один пост маловато.

Первое и самое главное, что Уэллс привнес в кино, — это фигура режиссера-демиурга. Нет, конечно, звезды экрана вроде Чаплина знали все. Но за ними стояли целые фабрики: сценаристы, продюсеры, гримеры. А тут является 25-летний выскочка, который в одиночку пишет сценарий, снимает и играет главную роль в своем дебюте — да еще каком! «Гражданин Кейн» не с неба свалился. К тому моменту Уэллс уже нашумел в театре (его шекспировские постановки без пышных костюмов вызывали скандалы) и на радио (помните знаменитую инсценировку «Войны миров», которую приняли за правду и устроили панику?). Но театр с радио — одно дело. А вот ворваться в Голливуд и с ходу снять шедевр — это уже жест. Конечно, не без помощи студии RKO, но факт остается фактом: Уэллс сделал режиссера поп-иконой, тем самым «проклятым гением» вроде Моцарта или Пикассо. В его голове рождается замысел — и вот уже весь мир затаив дыхание следит за воплощением.

Без этого дерзкого перформанса мы, возможно, и не воспринимали бы режиссера как автора в высоком смысле слова. Не было бы того тщательно выстроенного образа у Феллини, подпольного бунтарства у Годара, невротичной глубины у Бергмана или самурайской выверенности у Куросавы. Даже наш Никита Михалков, кто знает, может, так и остался бы просто актером.

Но вот парадокс: повторить его фокус удалось единицам. Публичный образ создавали многие, а вот стать таким же человеком-оркестром, ворвавшимся в кино «с улицы», — тут пальцев одной руки хватит. Самый очевидный последователь — Вуди Аллен. Смотрите: театр (в его случае — стендап), радио, эпизодические роли, а потом — бац! — триумф в трех ипостасях: режиссер, сценарист, актер. И что важно, у Аллена все три роли срослись в единое целое. Его ироничный очкарик-неврастеник — это же гениальная маска, созданная из собственной фактуры. Уэллс, конечно, держал дистанцию и не делал из себя такой же материал для шуток, но это уже другая история.

Если в «Кейне» Уэллс отточил визуальный стиль, выжав из черно-белой палитры максимум, то в следующих фильмах он стал наполнять этот каркас плотью и кровью. «Леди из Шанхая» — это гимн роковой женщине и наивному герою, идеальным персонажам для мира теней. А «Чужестранец» — уже чистой воды нуар, где всё запутано намертво. Кто друг? Кто враг? Кто спасет мир, если спаситель с самого начала обречен на безумие? Интересно, а мы сами-то всегда уверены в том, что видим?

Кстати, эти фильмы попали в нерв эпохи. «Кейн» подводил черту под Великой депрессией, а «Леди» и «Чужестранец» зализывали раны Второй мировой. Но время шло, актуальность потускнела, а вот форма осталась — как эталон для подражания.

И теперь снимать про обреченную борьбу в мире лжи без оглядки на Уэллса просто нельзя. Самый внимательный его ученик в этом жанре — Дэвид Финчер. Он даже снял «Манка» — фильм о создании «Кейна», который сам является стилизацией под ту эпоху. Но уроки Уэллса Финчер впитал давно. Весь мир как головоломка без решения — это оттуда. Оттуда же вечный дождь в «Семерых» и двойничество в «Бойцовском клубе». А «Исчезнувшая» — прямая наследница «Леди из Шанхая», гимн коварной и умной женщине, которая, увы, тоже обречена. В мире нуара, как известно, не выигрывают. Только тонут.

Но если отойти от нуара 40-х, в творчестве Уэллса есть сквозная и очень важная тема — бессилие разума. Он обожает сюжеты о расследованиях и поисках истины лишь для того, чтобы показать: все наши логические построения тщетны. «Кейн»? Розыгрыш. Встречи с друзьями магната не приближают нас к разгадке. «Фальшивка», сделанная как мокьюментари, — это же насмешка над самой верой в факты и просвещение. Мир иррационален, им правят страсти. Не поэтому ли Уэллс так обожал Шекспира? В его экранизациях «Макбета» и «Отелло» ясно видно: путь к власти — это слепой инстинкт, ревность — спусковой крючок в душе, а не козни злодея. Иногда кажется, что Уэллс смотрел на человечество с грустной усмешкой провидца.

Уэллс-визионер породил целый зоопарк стилей. У него учатся и визуальной полифонии Феллини, и метафизической тоске Бергмана, и замедленным панорамам Тарковского. Но среди современных режиссеров главным наследником идей, а не просто форм, стал Ларс фон Триер. Его «Элемент преступления» — прямая отсылка к «Процессу» и «Кейну»: тот же лабиринт теней, тревожные вспышки света. Но важнее другое: Триер, как и Уэллс, не верит в силу логики и правил. Никакие учебники по криминалистике не помогут понять преступника-стихийщика. К этой же мысли он вернется в «Доме, который построил Джек», добавив к лабиринтам фирменный уэллсовский коллажный метод и иронию.

И последнее по порядку, но не по значению. Уэллс — великий мистификатор и пересмешник. Вы никогда не поймете, говорит он с вами серьезно или просто дурачится. Эта ускользающая, светская ирония пронизывает все его фильмы, от «Кейна» до «Фальшивки». Она спасала его работы от пафоса и сентиментальности. А кто сегодня король иронии и стилизации? Вы уже догадались.

Квентин Тарантино, конечно! Он, в отличие от других, унаследовал от Уэллса всё и сразу. И умение создать из себя культовую фигуру (тут ему нет равных), и любовь к нарративным лабиринтам (гуляйте-ка по Лос-Анджелесу в «Однажды в… Голливуде»), и, главное, — ту самую иронию. Правда, если Уэллс морочил голову, то Тарантино больше играет в стилизацию, оглядываясь на поп-культуру прошлого. Они не учитель и ученик, а скорее родственные души. Два синонима кино — люди-оркестры, умеющие смешить, пугать и завораживать. Спасибо, что Уэллс родился. Без него кино было бы куда менее интересным местом.