Мастера сна: 10 режиссёров, которые снимают кино как сновидения

Что происходит с киноэкранами? Кажется, они погрузились в сон. На волне выхода «Воскресения» Би Ганя, получившего награду в Каннах, и готовящейся ретроспективы Линча, самое время поговорить о главных проводниках в мир грёз. От классиков, которые научили нас видеть сны наяву, до современных визионеров — встречайте режиссёров, стирающих границу между реальностью и сновидением.

Начнём, конечно, с Дэвида Линча. Когда мы говорим «сновидческое кино», первая ассоциация — это он. Его стиль — это намеренная иррациональность, искривлённая реальность и путешествие в самые тёмные подвалы подсознания. Взгляните на его дебют, «Голова-ластик». Это же чистый ночной кошмар после апокалипсиса! Герой существует в грохоте индустриального ада, сквозь который вдруг прорывается крик новорождённого — странного, едва ли человеческого существа. Так Линч визуализировал первобытный страх отцовства. Жутко? Ещё бы. Но разве наши самые глубокие страхи не такие?

А вот и новое лицо мирового киносна — китаец Би Гань. Он покоряет синефилов уникальным языком, который живёт по законам сновидений. За его плечами пока три полнометражных фильма, и в каждом виден уверенный шаг вперёд. Дебютная «Кайлийская меланхолия» — на первый взгляд, детектив о бывшем преступнике в поисках племянника. Но на деле это глубокая буддийская притча. Она о цикличности всего сущего, о том, как время течёт нелинейно, а случайные встречи оказываются судьбоносными.

Классик, без которого разговор будет неполным — Луис Бунюэль. Испанец, француз, ярый атеист, сюрреалист и друг Дали. Он оставил нам огромное наследие, где провокационные сюжеты облекались в зыбкие, сновидческие образы. Он не давал ответов, он задавал вопросы, заставляя зрителя додумывать и чувствовать. Искусство ли это — бить по глазам бритвой? Бунюэль доказал, что да.

Аппичатпонг Вирасетхакул. Попробуйте выговорить это имя с первого раза! Его кинематограф такой же сложный и гипнотический. Долгие годы он был главным сновидцем Азии, и лишь теперь ему составляет компанию Би Гань. Его ранние работы завораживают фестивальную публику медитативным ритмом, атмосферными пейзажами и почти физически ощутимой духотой джунглей — его любимой локации. В «Благословенно Ваш» герои просто проводят летний день у реки. Но в этой простоте скрыта вся полнота бытия.

Японец Сатоси Кон доказал, что сны можно не только снимать, но и рисовать. Каждое его аниме становилось событием. Дебют «Истинная грусть» (позже вдохновивший Аронофски на «Чёрного лебедя») через историю поп-звезды исследует сон как поле битвы одержимости, паранойи и потери себя. А «Актриса тысячелетия» — это виртуозное «кино о кино». Документалист приезжает к пожилой звезде, чтобы поговорить о её ролях. Но очень скоро интервью превращается в единый поток сознания, где прошлое, кино и реальность сливаются в один тревожный и прекрасный сон.

А вот француз Мишель Гондри — совсем другой сновидец. Не медитативный, а экспрессивный! Он не ныряет в глубины подсознания, а берёт инструментарий сновидений и переносит его в нашу реальность. Посмотрите «Пену дней» — это же меланхоличная история любви, рассказанная в мире, будто сошедшем с картин Дали. Тут люди катаются на облаках, в квартирах светят персональные солнца, а в груди у человека может расцвести нежная орхидея. По-моему, это прекрасный способ смотреть на мир.

В советском кино царём снов был, безусловно, Андрей Тарковский. Его «Зеркало» — это и есть фильм-сон. Личные воспоминания о матери, детские страхи, юношеские переживания сплетаются здесь с кадрами войны и чтением стихов его отца, Арсения Тарковского. Сюжета как такового нет. Есть поток образов такой живописной силы, что некоторые кадры стоит вешать в музее рядом с Брейгелем. Это кино, которое чувствуешь кожей.

В современном российском кино сновидцы — редкие гости. Яркое исключение — Роман Михайлов. Его творчество максимально близко к определению «сновидческого». Математик по образованию и последователь индийских духовных практик, он создал свою собственную вселенную. Все его восемь фильмов объединяют сюрреалистичные образы, сказочные сюжеты и вечные вопросы о духе. Это кино-медитация, кино-молитва.

Бунтарь и выдумщик Терри Гиллиам использует сон и фантазию как побег. Разве не родственная душа барону Мюнхгаузену, чьи приключения он экранизировал? От суровой реальности бегут и другие его герои: маленькая девочка из «Страны приливов» ищет спасения в воображаемом мире, а забитый клерк из «Бразилии» в мечтах становится благородным рыцарем. Его кино — это крик против серости, одетый в безумные, красочные образы.

И, наконец, Ален Рене. Мастер французской «новой волны» и виртуозный исследователь памяти. В своих фильмах он сплавлял личные воспоминания и коллективные травмы истории в единое сновиденческое полотно. Взять хотя бы «Хиросима, моя любовь». История романа французской актрисы и японского архитектора на пепелище атомной бомбардировки рассказана через призму сна, где прошлое никогда не отпускает, а любовь рождается из боли.