Николай II, Пётр I и Иван Грозный: какие русские цари стали главными героями кино

На Okko вовсю идёт сериал «Государь» о Петре I. И это заставляет задуматься: а кто из русских царей вообще самый «снимаемый»? Монархи на нашем экране — не просто исторические фигуры, а универсальные символы. Их превращают то в мучеников, то в пророков, то в злодеев-декораций. И почти всегда итоговый образ летит в тартарары от исторической правды. Давайте посмотрим, каких правителей кинематографисты любят больше всего и что они пытаются сказать через эти древние, но такие живые образы.

Николай II — бесспорный рекордсмен, мелькнувший в более чем 40 фильмах. Почему он? Ответ, кажется, лежит на поверхности: его судьба — готовый трагический сценарий о падении империи и гибели семьи. Вторая волна интереса пришлась на 1970-е, и её апофеозом стал фильм «Николай и Александра» того самого Франклина Шаффнера, снявшего «Планету обезьян» и «Паттона». Продюсер Сэм Шпигель, любитель эпичных полотен, вложил сюда деньги и страсть. Получился роскошный, но местами китчевый спектакль: экран буквально ломится от золота и орлов. Царь предстаёт не столько правителем, сколько пленником собственного величия, обречённым на гибель. Не правда ли, удобная метафора для любой умирающей эпохи?

Пётр I тоже в фаворитах — около 30 появлений. Но если в нашем кино он часто — титан, ломающий страну через колено ради прогресса, то для Запада он фигура экзотическая. Взять хотя бы мини-сериал «Пётр Великий» 1986 года с Максимилианом Шеллом в главной роли. Там император — это такой полуварвар-полугений, который пытается учить Европу уму-разуму. Образ нарочито гротескный, словно срисованный с карикатуры. Интересно, почему Запад так любит видеть в наших реформаторах этаких необузданных медведей?

Екатерина Великая — это отдельная история. Около 30 фильмов, и в каждом — новая ипостась. Но самый яркий образ, пожалуй, создала Светлана Крючкова в «Царской охоте» Виталия Мельникова. Её Екатерина — не мать нации, а холодный, расчётливый игрок. Женщина, для которой любовь — инструмент, интрига — способ управления, а право вершить суд — естественная привилегия. Не ведьма, не святая, а прагматик у трона. Разве не так чаще всего и выглядит реальная власть?

Иван Грозный (примерно 25 появлений) — это, конечно, вершина кинематографического мифа. И во многом благодаря Сергею Эйзенштейну. Его двухсерийный фильм — настоящий политический манифест. Первая часть — иконический портрет царя-собирателя. Вторая, запрещённая на десятилетия, — мрачная готическая притча о кровавой цене абсолютной власти, где не сложно было разглядеть параллели со Сталиным. Эйзенштейн создал канон: Иван как шекспировский титан, чья несгибаемая воля ведёт его к саморазрушению. Этот образ до сих пор отбрасывает длинную тень на любое кино о русской власти.

Александр I и Николай I — братья, набравшие около 20 фильмов на двоих. Александр часто предстаёт загадочным, почти мистическим правителем, «северным сфинксом». Николай же в кино — это обычно сама идея жёсткого порядка и насильственного контроля. В «Звезде пленительного счастья» Василий Ливанов играет его истеричным и неуверенным деспотом. В «Союзе спасения» — молодым и безжалостным систематиком. Его образ не требует глубокой мотивации: он просто есть, как неотвратимая сила системы. Не самая ли это частая российская история — когда личность растворяется в функции власти?

Получается, что кинематограф использует царей не как реальных людей, а как мощные архетипы. Николай II — жертва и конец эпохи. Пётр — дикий гений-насильник. Екатерина — женщина-стратег в мире мужчин. Иван — абсолютный, трагический властелин. Через эти призмы режиссёры говорят о вечном: о цене реформ, природе деспотии, одиночестве на вершине и неизбежном падении. И пока идёт «Государь», мы снова задаёмся вопросом: а какого Петра мы увидим на этот раз? Титана или тирана? Или, быть может, нового мифа, в котором так нуждается наше время?