Ноэ, Лантимос, Глейзер: чему Ханеке научил мировое кино

В прокат снова вышла «Пианистка». Фильм, который не стареет, как и темы, которые вскрывает Ханеке. Скромный профессорский пиджак, очки в тонкой оправе, взгляд интеллектуала, уставшего от человечества. Австрийский режиссёр за десятилетия выработал метод, который критики называют «травматическим», а зрители — «трудным» и «выматывающим». Но именно этот метод породил целую плеяду последователей. Не копиистов, а скорее сонаследников. Давайте посмотрим, кто и как пошёл по стопам мастера.

Гаспар Ноэ: ученик, которого фильм ранил
В 2012-м Гаспар Ноэ составлял для Sight & Sound список повлиявших на него картин. Долго колебался, включать ли «Любовь» Ханеке. Потому что она его… ранила. История стариков, угасающих в собственной квартире, слишком напоминала о матери, страдавшей деменцией. Ноэ фильм включил. А спустя девять лет снял «Вихрь» — свой самый тихий, самый аскетичный фильм. Там тоже пожилая пара, тоже квартира, заваленная хламом, тоже ребёнок, бессильный перед смертью. Только Ноэ идёт дальше: он использует полиэкран, чтобы разорвать и без того хрупкую связь между героями. Зритель дезориентирован, не знает, куда смотреть. Но именно эта потерянность заставляет не наблюдать, а проживать. «Любовь» Ханеке держала дистанцию. «Вихрь» Ноэ — топит с головой.

Кристиан Мунджиу: свидетельствовать, а не смотреть
Румынская новая волна — дитя постсоциалистической травмы. И главный её представитель, Кристиан Мунджиу, учился у Ханеке не столько форме, сколько этике. «Четыре месяца, три недели и два дня» — фильм, который берёт не монтажом, а взглядом. Долгие планы, статичная камера, никакой музыки. И финал — героиня смотрит прямо в объектив. Этот слом четвёртой стены — прямая цитата из «Забавных игр». Только у Ханеке это был вызов: «Ты, зритель, соучастник». У Мунджиу — просьба: «Ты должен это засвидетельствовать». Разница тонкая, но принципиальная.

Маркус Шляйнцер: 12 лет ассистентом — не шутка
Маркус Шляйнцер проработал с Ханеке 12 лет. Двенадцать! И когда он наконец снял свой дебютный полный метр «Михаэль», стало ясно: ученик превзошёл учителя в одной вещи — в способности делать невыносимое рутинным. Офисный клерк держит в подвале мальчика. Они вместе завтракают, смотрят телевизор, празднуют Рождество. И почти не отличить, где обыденность, а где насилие. Ханеке всегда показывал разрыв между медийным образом и реальностью. Шляйнцер пошёл дальше: он показал, что реальность может быть настолько монструозной, что никакой образ её уже не перекроет.

Йоргос Лантимос: греческая странная волна
Йоргос Лантимос пришёл из страны, раздавленной кризисом. И, как Ханеке, начал изучать семью — ячейку общества, которая больше не способна функционировать. В «Клыке» дети говорят на выдуманном языке, не знают мира за забором и ждут, когда у них выпадет клык. Это та же «Пианистка», только без Вены, без консерватории, без культурного лоска. Эрика, запертая с матерью, и дети, запертые с отцом, — близнецы-братья. Только Лантимос добавляет абсурда. Ханеке никогда не был смешным.

Джонатан Глейзер: звук как свидетель
«Зона интересов» Глейзера — возможно, самый неожиданный наследник Ханеке. Фильм об Освенциме, где нет Освенцима. Камера смотрит на идиллический сад коменданта Хёсса, а за стеной — крики, выстрелы, печи. Это чисто ханековский приём: вынести насилие за кадр, оставить только звук. В «Видео Бенни» убийство происходит вне поля зрения — мы видим лишь экран телевизора и слышим шум. В «Забавных играх» герой спокойно делает бутерброд, пока за кадром стреляют. Глейзер доводит этот метод до абсолютной эстетической чистоты. Мы смотрим на цветы — и слышим ад. Ханеке показал, что насилие вездесуще. Глейзер добавил: даже там, где его не видно.

Ханеке не изобретал минимализм. До него были Брессон и Акерман. Но он сделал этот язык инструментом диагностики общества. Его последователи — не копиисты, а диагносты своих эпох, стран и травм. И каждый из них, как Ноэ, мог бы сказать: «Его фильмы меня ранили». Но рана — это тоже способ помнить.