От «400 ударов» до «Отрочества»: 65 лет взрослению в кино

Этим летом сразу два юбилея, между которыми — полвека и целая пропасть киноязыка. «Четыреста ударов» Трюффо стукнуло 65. «Отрочеству» Линклейтера — 10. А Жану-Пьеру Лео, мальчишке с вечным побегом в глазах, — 80. И я вдруг поймал себя на мысли: мы редко замечаем, как кино стареет вместе с нами. Точнее, как оно стареет вместе с теми, кто в кадре.

Трюффо нашел Лео по объявлению в газете. Мальчик был похож на него самого — колючий, неудобный, с вечным «меня никто не понимает» на лице. Так родился Антуан Дуанель. И следующие 20 лет режиссер и актер делали то, что до них почти никто не пробовал: они старели вместе. Шекспир, говорят, писал роли под одного актера — Бербиджа. Тот начинал Ромео, потом стал Гамлетом, потом Макбетом, а под занавес — королем Лиром. Трюффо, кажется, прочитал эту книжку. Его Дуанель тоже прошел путь от трудного подростка до мужа-изменника, от побега из исправительной колонии до семейных ссор на кухне. Но внутри он всегда оставался тем мальчишкой, который бежал к морю и не мог остановиться.

А потом пришел Линклейтер и сказал: «А давайте не растягивать взросление на двадцать лет экранного времени, а просто будем снимать двенадцать лет подряд одного и того же пацана». И снял. «Отрочество» — это не кино. Это рентгеновский снимок времени. Мы видим, как у Мейсона меняется голос, как вытягивается лицо, как уходят детские щеки и приходят взрослые морщины у его матери. Патрисия Аркетт стареет у нас на глазах, и это не грим — это жизнь. Итан Хоук отращивает бороду, потом сбривает, снова отращивает, и вдруг ты понимаешь: он же играет отца, а выглядит почти ровесником сына. Потому что Хоук и сам прошел этот путь с Линклейтером — от «Перед рассветом» до «Перед полуночью», от венского поезда до греческого отеля, от влюбленного юнца до усталого мужа.

Знаете, что общего у Антуана Дуанеля, Джесси Уоллеса и Мейсона-из-«Отрочества»? Они все — вечные подростки. Не в смысле инфантильности, а в смысле этой дурацкой веры, что время еще есть, что всё главное впереди, что успеется. Дуанель бросает жену с ребенком и не знает, чем заняться дальше. Джесси в сорок с лишним признается, что чувствует себя тринадцатилетним. Мейсон на выпускном отвечает «почти» на любой вопрос, потому что закончить что-то до конца — страшно. Это же надо будет признать, что детство кончилось.

Линклейтер сейчас затеял новый эксперимент: будет снимать фильм 20 лет. «Мы едем, едем, едем» — про детей, которые отправятся в путешествие и будут взрослеть прямо в кадре, как Мейсон, только дольше. Я даже завидую тем, кто увидит это кино в 2045-м. Наверное, это будет уже совсем другой мир. Но подростки, подозреваю, останутся такими же: потерянными, смешными, прекрасными.

В финале «Отрочества» Мейсон говорит: «Мы не ловим момент. Момент ловит нас». Это, конечно, неправда. Кино как раз и ловит моменты. Замораживает их, консервирует, показывает нам спустя годы. Вот Антуан бежит по берегу — ему 14. Вот Джесси и Селин в проигрывателе слушают «Come Here» — им 23. Вот Мейсон смотрит в каньон и молчит — ему 18. И мы смотрим на них, и думаем: боже, как же быстро. И еще: как же им повезло — остаться молодыми навсегда.

Хотя нет, не навсегда. Просто на пленке.