От «Аэлиты» до Алисы: Главные герои и эволюция советской кинофантастики

Фантастика всегда занимала в нашем сердце особое место. Она позволяла сбежать от суровой реальности, мечтать о будущем и раздвигать границы возможного. Но, как ни парадоксально, именно в самых фантастических сюжетах всегда отражается эпоха, их породившая. Пока на Okko выходит сериал «Очевидное невероятное» по Булычёву, давайте вспомним, как менялись главные герои отечественной кинофантастики и что это говорит о нас самих.

Всё началось с «Аэлиты» (1924) Якова Протазанова — первой в мире полнометражной космической одиссеи, основанной на романе Алексея Толстого. Инженер Лось в Москве 1920-х строит корабль для полета на Марс, спасаясь от бытовых неурядиц и неверной жены. Он покоряет марсианскую царицу и поднимает восстание… но всё это оказывается лишь сном. Знакомый прием, правда? Булгаков позже использовал его в «Иване Васильевиче». Интеллектуал, окруженный советскими обывателями, может сбежать в мечту, но не в реальность.

Ранняя советская фантастика смотрела на ученых с большим подозрением. Частая тема — гениальный изобретатель становится марионеткой в руках коварных капиталистов, создавая оружие против молодого государства. Страх перед неконтролируемым разумом был очевиден.

Всё изменилось в 1960-е, с космической эрой и оттепелью. Ученый превратился в романтического героя — мужественного, независимого мечтателя. Космос стал главной мечтой. В фильме «Небо зовет» (1959) советские и американские космонавты соревнуются за полет на Марс, но в итоге вынуждены спасать друг друга. Даже в фантастике прослеживалась идея мирного соревнования и гуманизма. Хотя, конечно, американцы позже выкупили эти фильмы и перемонтировали, убрав «пропаганду». Ирония судьбы?

Апогеем утопического оптимизма стала «Туманность Андромеды» (1967) по Ефремову. Далекое будущее, где человечество едино, все проблемы решены, а ученые в античных туниках тоскуют лишь о том, что не могут поделиться знанием с другими цивилизациями. Красивая, но, увы, далекая от реальности сказка.

И тут на экраны врывается «Солярис» Тарковского (1972). После холодной, технологичной «Космической одиссеи» Кубрика, которую Тарковский критиковал за «вымученность», он предлагает свой взгляд. Его космос — не объект изучения, а зеркало человеческой совести. Ученые на станции «Солярис» сталкиваются не с чужим разумом, а со своими самыми глубокими муками и воспоминаниями. Научное познание бессильно перед лицом метафизики. Не правда ли, более русский подход?

Тема аномальных зон, где законы науки не работают, стала ключевой. Еще до «Сталкера» был фильм «Таинственная стена» (1967). А после Чернобыля апокалипсис стал выглядеть не как фантастика, а как документалистика, как в жутком «Письмах мертвого человека» (1987). Ученый здесь уже не спаситель, а бессильная жертва.

В перестройку фантастика стала социальной и мистической. Яркий пример — профессор Преображенский из «Собачьего сердца». А в 1990-е герои всё чаще стали «попаданцами», мотающимися между советским прошлым и хаотичным настоящим. «Зеркало для героя» (1987) — это наш «День сурка» в антураже послевоенного городка, метафора неприкаянности поколения. В «Снах» Шахназарова 1990-е являются графине XIX века как кошмар. Предвидение не помогает спасти страну от революции. Горько, но честно.

После космического бума 60-х научная фантастика во многом ушла в детское кино. Космос, с которым взрослые не могли договориться, доверили детям. В «Москве — Кассиопее» и «Отроках во Вселенной» подростки жертвуют земной жизнью ради полета к звездам. Интересно, что слово «отроки» имеет религиозный оттенок, отсылая к легенде о семи спящих отроках. Дети как новые апостолы науки?

Кульминацией детской фантастики стала, конечно, Алиса Селезнёва из «Гостьи из будущего». Девочка из 2084 года, попавшая в 1984-й, была идеальным героем: она похожа на современных детей, но свободна от их условностей. Она не встает, отвечая учителю. Для нее советская школа — архаичный реликт. В отличие от Электроника, который старался вписаться в систему, Алиса была вне её. Мечта о таком свободном будущем грела сердца целого поколения.

Эволюция героев ясна: от подозрительного изобретателя-одиночки до романтика-космонавта, от бессильного ученого перед лицом метафизики до ребенка, которому доверяют будущее. Наша фантастика всегда была диалогом с эпохой, иногда — побегом от нее, иногда — горькой диагностикой. И, кажется, этот разговор еще не окончен.