От Мурнау до Эггерса: 100 лет «Носферату» и вечное возвращение вампира

Роберт Эггерс дождался. Его «Носферату» — это не просто очередная экранизация, а исполнение обещания, которое он дал сам себе в девять лет, когда впервые увидел физиономию Макса Шрека на экране телевизора. Спустя тридцать лет, один школьный спектакль и четыре полнометражных фильма режиссер наконец дорвался до вампира. И, честно говоря, оно того стоило.

Элен молит ночь о любви. Ночь присылает ей тень. Невесомую, черную, липкую — она заползает в спальню вместе с ветром, шепчет непристойности и оставляет на теле синяки, похожие на поцелуи. Годы спустя Элен уже замужем, но тень возвращается. Муж Томас едет в Трансильванию оформлять сделку с графом Орлоком и невольно продает душу жены гниющему монстру. Дальше — чума, гробы, эротика и финал, от которого у поклонников Кинга волосы встанут дыбом, а у поклонников Стокера — встанут еще раньше.

Эггерс помнит всё. В девять лет он клянчил у матери VHS с «Симфонией ужаса» и пересматривал запись до тех пор, пока пленка не начала сыпаться. Ему казалось, что это не кино, а документальные кадры — настолько убедительным был Шрек в роли недо-мертвеца. Потом был школьный спектакль, короткометражка про Гензеля и Гретель и долгие годы, когда идея лежала в гробу, но дышала. Теперь гроб открыли.

С фильмом Мурнау вообще всё сложно. Он снял классику, не спросив разрешения у вдовы Стокера, и та полжизни потратила на суды, требуя уничтожить все копии. Не уничтожили. И слава богу, потому что без «Симфонии» не было бы ни Херцога, ни Мэриджа, ни Эггерса. Херцог сделал вампира печальным, почти трагическим — чужаком, который хочет не крови, а уюта. Мэридж придумал комедию о том, как снимался оригинал, и Уиллем Дефо сыграл актера, который слишком вжился в роль. Дефо, кстати, снова здесь — уже не Шрека, а безумного эзотерика, которому впору вести подкаст о паранормальном.

Но Эггерс пошел дальше. Его Носферату — не романтик, не жертва, а просто труп. Билл Скарсгард, чье лицо утонуло в слоях грима, играет зверя без возраста и жалости. Никаких бархатных сюртуков, никаких испанских улыбок. Только гнилая плоть, острые зубы и запах, от которого вянут цветы. Эггерс вдохновлялся «Фермой тел» Салли Манн — серией фотографий разлагающихся трупов, которые выглядят так, будто вот-вот встанут и пойдут. И картинами Хаймана Блума, где мертвецы спят вперемешку с живыми, и не разобрать, кто есть кто.

А еще он украл пару сцен у «Невинных» Джека Клейтона. Та самая молитва в ночи, дрожащий свет свечи, камера, которая плывет, как призрак, — всё это оттуда. И у Бергмана украл, конечно. Без «Шепотов и криков» тут не обошлось: женская истерика, телесная одержимость, боль, которая становится эротикой. Эггерс вообще не стесняется заимствовать. Он, в отличие от многих, умеет превращать чужое в свое.

Главное, что у него получилось, — это Элен. Лили-Роуз Депп играет не жертву, не святую и не спасительницу. Она играет женщину, которая хочет. Хочет так сильно, что готова пустить в себя демона. И не потому, что она одержима или безумна, а потому что тьма уже сидит у нее внутри. Носферату просто отвечает на зов. В финале, когда кровь заливает экран, а вампир получает наконец свою невесту, ты понимаешь: Эггерс снял не ремейк. Он снял историю о том, что мы всегда зовем то, чего боимся. И рано или поздно оно приходит.

Сто лет назад Мурнау показывал кошмары, которые снятся человечеству перед войной. Сегодня Эггерс показывает те же сны. Только теперь они цветные, громкие и пахнут серой. И, кажется, мы снова к ним готовы.