От «Певца джаза» до «Джокера»: как менялся киномюзикл

2024-й вдруг, без предупреждения, стал годом мюзикла. Нет, серьёзно: «Злая» собрала под 700 миллионов, «Эмилия Перес» получила четыре «Золотых глобуса», а «Конец света» Джошуа Оппенхаймера, при всех его регалиях, остался в тени. Даже «Джокер» — мрачный, депрессивный, антикомиксовый — вдруг запел. И провалился. Но провал второго «Джокера» — это отдельная история, и мы до неё доберёмся. А пока — как вообще вышло, что взрослые дяди и тёти на полном серьёзе обсуждают кино, где герои внезапно начинают танцевать? И когда этот жанр перестал быть «несерьёзным»?

1927 год. Warner Bros. рискует всем, вкладывая безумные деньги в эксперимент со звуком. Гарри Уорнер покупает права на сентиментальный бродвейский мюзикл про еврейского парня, который мечтает о сцене. «Певец джаза» становится первым звуковым фильмом. И первым музыкальным. Эл Джолсон поёт, зал аплодирует стоя. Кино перестаёт быть немым — и почти сразу начинает петь.

Тридцатые — золотой век. «Золотоискательницы», «42-я улица». Басби Беркли выстраивает геометрические фигуры из танцовщиц, камера забирается под потолок, и мы видим не просто кордебалет, а сложную хореографическую конструкцию, похожую на живой калейдоскоп. Но за всей этой красотой — Великая депрессия, безработица, классовая ненависть. Герои ставят шоу, статисты становятся звёздами, хористки выходят за банкиров. Сказка, которая так нужна стране, где сказок больше нет.

А в это же время в Советском Союзе Григорий Александров, насмотревшись американских мюзиклов во время командировки с Эйзенштейном, снимает «Весёлых ребят». Любовь Орлова, белая рояль, джаз, пастух-таксист и корова. Первый советский мюзикл — и сразу в яблочко. Потом будут «Цирк» и «Волга-Волга». Сталин любил «Волгу-Волгу». Говорят, пересматривал десятки раз. Ирония: диктатор обожал кино про свободу.

Пятидесятые — кризис. В дома входит телевидение, в кинотеатрах — нуары и военные драмы. Мюзикл спасается экранизациями: «Звуки музыки», «Моя прекрасная леди», «Вестсайдская история». Зритель знает сюжет наперёд, но всё равно идёт. Потому что краски, потому что голоса, потому что хочется верить, что где-то есть мир, где всё заканчивается хорошо.

А потом приходит фон Триер. 2000 год, Канны, «Танцующая в темноте». Чешская эмигрантка Сельма работает на заводе, слепнет, копит на операцию сыну. В её голове — музыка. Она слышит ритм в стуке зубной щётки, в грохоте станка, в шагах надзирателя. Единственные цветные сцены — мюзиклы, которые она воображает. И они страшнее любой реальности. Антимюзикл. «Золотая пальмовая ветвь». И тишина в зале.

Сегодня мюзиклы снова в моде. Дисней переснимает классику — «Красавицу и Чудовище», «Аладдина», «Золушку». Леос Каракс снимает «Аннетт» — фантасмагорию о любви и вине. Лин-Мануэль Миранда сочиняет «Тик-так… БУМ!». И на этом фоне — «Джокер: Безумие на двоих». Тодд Филлипс, который в первом фильме заставил мир сочувствовать убийце, во втором решает, что Артур Флек должен петь.

Идея, если вдуматься, не бредовая. Первый «Джокер» музыкален до мозга костей — саундтрек Хильдур Гуднадоуттир, эти виолончели, нарастающие как приступ паники. Артур — киноман, он смотрит Чаплина, копирует пластику, у него в голове — оркестр. Ему нужен только повод, чтобы запеть. Этим поводом становится Харли Квинн. Но зритель не принимает правила игры. Потому что мюзикл — это условность. Супергероика — тоже условность. Две условности, наложенные друг на друга, дают не квадрат, а бездну. В неё и провалился «Джокер 2».

И всё же. За сто лет мюзикл выживал именно потому, что умел быть разным. Он может быть развлечением — и памфлетом. Эскапизмом — и ударом под дых. В фильме 1941 года «Странствия Салливана» режиссёр говорит продюсеру: «Я хочу снять кино о страданиях человечества». Тот отвечает: «А может, лучше весёлый мюзикл?». Так вот, секрет в том, что весёлый мюзикл — это и есть кино о страданиях. Просто под другую музыку.