От «Плетеного человека» до «Солнцестояния»: языческие ритуалы в мировом кино

День летнего солнцестояния пролетел, световой день пошёл на убыль. А мы, городские язычники, снова потянулись к экранам — искать древние ритуалы, жертвоприношения и ту самую жуть, которая прячется за красивыми венками из полевых цветов. Кино всегда любило экзотику. А что может быть экзотичнее, чем вера, от которой мы отреклись тысячу лет назад, но всё ещё боимся?

Ари Астер не случайно отправил своих героев в Швецию. Скандинавия — это заповедник язычества. Христианство пришло туда поздно, с трудом и до сих пор чувствует себя гостем. Астер признавался, что смотрел «Плетёного человека» десятки раз. И «Солнцестояние» — не столько ремейк, сколько диалог с классикой через полвека. Только в 1973-м полицейский-христианин ехал на остров и не возвращался, а в 2019-м студентка-атеистка приехала в коммуну и… решила остаться.

«Плетёный человек» Робина Харди — это священный Грааль языческого хоррора. Сюжет прост, как серп: благочестивый сержант Хоуи (Эдвард Вудвард, у которого лицо человека, только что проронившего свой бутерброд в лужу) летит на остров Саммерслэ разыскивать пропавшую девочку. А находит общину, которая не признаёт Христа, живёт по солнцу и явно что-то скрывает в сарае. Финал с плетёным чучелом и криком «О, боже!» стал мемом задолго до мемов. Ирония в том, что оригинальная режиссёрская версия фильма считается утраченной. Говорят, последняя копия пылится на полке у Роджера Кормана. Но Корман молчит, как языческий идол.

Харди пытался повторить успех. В нулевых, уже глубоким стариком, он снял «Плетёное дерево» — историю про американскую фолк-певицу, которую британские культисты хотят сделать майской королевой. Получилось наивно, трогательно и немного нелепо. Но зерно упало в благодатную почву. Без Харди не было бы ни «Солнцестояния», ни «Третьего дня».

«Третий день» — отдельный разговор. Джуд Лоу играет мужчину, который приплывает на остров и постепенно понимает, что его ждут не просто как гостя, а как жертву. Но самое безумное здесь — не сюжет, а форма. Средняя часть сериала, получившая подзаголовок «Осень», была двенадцатичасовым перформансом в прямом эфире. Лоу реально стоял в ледяной воде, его били, он проходил испытания. Актерство здесь граничит с ритуалом, а зритель становится не наблюдателем, а участником мистерии. Древние греки поняли бы.

С античным язычеством в кино вообще беда. «Агора» Алехандро Аменабара — редкое исключение. Рэйчел Вайс играет Гипатию, женщину-философа, которая пытается доказать, что Земля вращается вокруг Солнца. Но её открытие никому не нужно — мир сошёл с ума от религиозных войн. Христиане громят языческие храмы, язычники режут христиан, а Гипатия остаётся одна с числами и звёздами. В Италии фильм запретили к показу. Догадайтесь почему.

Наше кино тоже не обходит язычество стороной. Правда, чаще всего его показывают как мракобесие, от которого нормальные люди сбежали в православие. У Тарковского в «Андрее Рублёве» есть сцена ночи Ивана Купалы — голые тела, костры, коллективный транс. Андрей смотрит на это и отворачивается. Ему нельзя. Ему больно. Ему, кажется, хочется.

Алексей Федорченко пошёл другим путём. В «Овсянках» и «Небесных жёнах луговых мари» язычество — не экзотика и не грех, а просто способ жить. Мерянские обряды, которые он показывает, придуманы от первого до последнего звука. Но выглядят так, будто им тысяча лет. Федорченко не стилизует — он сочиняет миф. И в этом смысле он ближе всего к тем самым древним, которые не записывали свои ритуалы, а просто танцевали до упаду.

Вот такая география: Британия с её стоячими камнями, Швеция с её хулиганским солнцем, Египет с его сожжёнными библиотеками, русский Север с его молчаливыми птицами. Язычество в кино — это всегда про чужого, который пришёл и не понял. Или понял слишком поздно. Или понял и остался. Потому что солнце, даже если оно уходит на зиму, всё равно вернётся.