От сцены к экрану: режиссеры, пришедшие в кино из театра

Сегодня день рождения у Мартина МакДоны — одного из самых влиятельных драматургов современности, британского (хотя он и ирландец) мастера чёрного юмора и обладателя «Оскара». Его фильмы — «Три билборда на границе Эббинга, Миссури», «Банши Инишерина» — это по сути те же пьесы, перенесённые на плёнку. В них живёт театр: острые диалоги, минимум декораций, максимум смысла. Но МакДона — не единственный, кто пришёл в кино со сцены. Давайте разберёмся, как театральное прошлое формирует режиссёрский почерк, и посмотрим, на кого ещё из таких авторов стоит обратить внимание. Поверьте, это целое направление в искусстве.

Возьмите его последний фильм — «Банши Инишерина». Это чистейшая трагикомическая пьеса, где за минуту действие прыгает от абсурдного смеха к леденящей душу драме. Герои ведут высокопарные разговоры об ирландской идентичности, а в следующую секунду спорят о навозе. Экзистенциальные муки художника соседствуют с деревенскими сплетнями. Это ли не мастерство — удержать тонкую грань между фарсом и трагедией? МакДона делает это виртуозно, потому что он в первую очередь драматург. Его камера просто фиксирует великий текст.

А вот Флориан Зеллер. В 2016-м его называли самым ярким молодым драматургом, а в 2020-м он снял дебютный фильм «Отец» — адаптацию собственной пьесы. И мир понял: перед нами ещё и гениальный режиссёр. Он сумел визуализировать хаос сознания человека с деменцией так, что зритель чувствует то же смятение, что и герой. Это чисто театральный приём — сделать зрителя соучастником внутреннего мира персонажа, — доведённый до кинематографического совершенства.

Его следующая работа, «Сын» (вторая часть семейной трилогии), возможно, не дотягивает до уровня «Отца». Но она предлагает другую форму эмпатии. Герой Хью Джекмана — успешный юрист, который отказывается верить в депрессию собственного сына. Он списывает всё на «подростковые причуды». Чем упорнее он отрицает проблему, тем неотвратимее становится трагедия. Зеллер, как верный ученик Чехова (портрет классика висит прямо в кадре), с самого начала даёт понять: ружьё, висящее на стене, выстрелит. Но сила фильма — не в интриге, а в беспощадном исследовании семейного непонимания.

Если копнуть в классику, сразу всплывает имя Ингмара Бергмана. Величайший кинорежиссёр XX века? Бесспорно. Но сам он всю жизнь считал себя «человеком театра». Его знаменитый «Седьмая печать» — это адаптация его же пьесы «Росписью по дереву». Даже в кино Бергман оставался драматургом: его камерные драмы («Сцены из супружеской жизни», «Осенняя соната») построены на диалогах, взглядах, паузах. Это театр, сжатый до предела.

Спустя почти полвека израильский режиссёр Хагай Леви сделал римейк «Сцен из супружеской жизни», перенеся действие в современную Америку и поменяв гендеры ролей. Получилось ли? Спорно. Но сама попытка говорит о главном: темы, которые поднимал Бергман — любовь, измена, одиночество, — вне времени. Хорошая драма работает в любых декорациях.

В России тоже хватает режиссёров-драматургов. Кирилл Серебренников, который ставит и в театре («(М)ученик»), и в кино («Ученик» по той же пьесе). Константин Богомолов, чьи «Содержанки» — это, по сути, длинный, провокационный спектакль для телевидения. Иван Вырыпаев с его философским «Танцем Дели», где весь фильм — это один большой диалог. Их работы часто скандальны, потому что театр по природе своей — искусство прямого высказывания, иногда болезненного.

Из свежих работ обратите внимание на «Петрополис» Валерия Фокина. Это камерная антиутопия в чисто театральных декорациях. Конца света здесь ждут не от метеорита, а от власти и человеческого равнодушия. Фильм снят так, будто ты сидишь в зале и наблюдаешь за спектаклем. Это не недостаток, а осознанный выбор. Такое кино заставляет не смотреть, а вслушиваться и вдумываться. А разве не в этом сила настоящего искусства?

Так что, когда в следующий раз увидите фильм, построенный на диалогах, где действие происходит в одной-двух локациях, — не спешите скучать. Возможно, перед вами работа драматурга, который просто сменил сцену на кадр. И в этой камерности, в этой концентрации на слове и жесте, часто скрывается куда больше правды, чем в самых зрелищных блокбастерах. Не кажется ли вам, что сегодня, в эпоху клипового мышления, такое «театральное» кино важнее, чем когда-либо?