Почему 90-е снова на экранах: главный тренд российского кино

«Печень, или История одного стартапа» — в названии уже слышна интонация: лихая, отчаянная, с привкусом безнадёги пополам с куражом. В новой криминальной комедии Okko трое друзей с рисковыми лицами и одной донорской печенью в багажнике пытаются выбиться в люди. Время действия — девяностые. Эпоха, которая, кажется, не отпускает наше кино. И я поймал себя на мысли: почему мы снова и снова туда смотрим? Не ради же братков в малиновых пиджаках.

Самое честное объяснение лежит на поверхности: режиссёры 30–40 лет сегодня просто рассказывают своё детство. Они не изучают 90-е под микроскопом — они их помнят. Запах «импортной» жвачки, хруст VHS-кассеты, ощущение, что завтра может не наступить. Кантемир Балагов в «Тесноте» ставит титр: «Я кабардинец и в этом городе родился». Ему семь лет в 1998-м, но кадры чеченских пленок, которые крутят по телевизору, он видел своими глазами. Это не реконструкция — это память, которая въелась в подкорку.

И всё же главный жанр этого ретро-бума — история взросления. Анастасия Пальчикова в «Маше» не скрывает: это про меня. Про девочку, которая хочет петь джаз, а вокруг — пацаны с понятиями. Илья Аксенов везёт «Мир! Дружбу! Жвачку!» в родную Тулу. Это не попытка переписать историю, нет. Это попытка сказать: эпоха была страшной, но люди в ней оставались людьми. Они мечтали. Влюблялись. Хотели сбежать. А бежать было некуда.

Интересно, что при всём обилии стереотипов — стрелки, бартер, разборки — новые фильмы не спорят с образом 90-х как «лихих». Они его очеловечивают. Балабановский Данила Багров был монументом. Сегодняшние герои — просто уставшие подростки, которые не знают, доживут ли до вечера. Исключение — «Бык» Бориса Акопова. Там герой, кажется, сошёл с плаката «Брата». Но и рядом с ним — Таня, которая мечтает уехать. Знакомый жест? «Теснота», «Маша» — все они об одном: выдохнуть, вырваться, не задохнуться.

Но есть и другой взгляд — со стороны. Дарья Жук снимает «Хрусталь» уже из эмиграции, Аня Крайс — «Нашла коса на камень». У них другая оптика: не ностальгия, а диагноз. Они не препарируют время — они выносят приговор. Тоска, безысходность, отсутствие перспектив. Единственный выход — бежать. И как тут не вспомнить, что «Груз 200» когда-то стал не фильмом, а молотком по крышке гроба целой эпохи? Сегодняшние авторы, кажется, ищут свой способ попрощаться.

Но есть и прагматика, куда без неё. Снимать о современности — риск. Нет дистанции, нет устоявшегося языка, слишком больно бьёт обратная связь. О нулевых говорить вроде рано, а 80-е чужие. 90-е — идеальный полигон: все помнят, все понимают, никто не удивится браткам. Это глобальный тренд, кстати. Американцы до сих пор перемалывают 70-е, мы — свои девяносто с чем-то.

И всё же есть одно исключение, за которое хочется держаться. Александр Горчилин в «Кислоте» не полез в прошлое. Он остался в нулевых-десятых, в своём поколении, и честно попытался понять: почему мы такие? Без братков, без стрелок, без малиновых пиджаков. Просто — саморефлексия. Ей, конечно, не хватило хитовости. Но смелости — вагон.

Остальные, впрочем, нашли лазейку. «Батя» и «Как Витька Чеснок…» — они вроде про сегодня, но всё время оглядываются назад. Разговор о настоящем они выстраивают через разговор с отцами, которые выросли в 90-е. И выходит, что виновата безотцовщина. Или дело не в ней, а в нас, которые так и не научились говорить о времени иначе, чем через декорации прошлого? Вопрос без ответа. Но «Печень» я, наверное, посмотрю. Хотя бы ради интонации.