Почему Рюсукэ Хамагути — главный режиссер Японии

Пока в кино ещё можно застать «Зло не существует», давайте поговорим о человеке, который это снял. Рюсукэ Хамагути — японец, который учился у Куросавы (Киёси, не Акиры), боготворит Кассаветиса и Тарковского, в интервью сыплет цитатами Достоевского, а на «Оскар» сходил как к себе домой. В общем, главный режиссёр современной Японии. Или нет? Давайте разбираться.

Вот тут интересный момент: Хамагути искренне считает своего наставника королём жанра. Сам он в формулах боевиков и хорроров чувствует себя круглым отличником, который боится признаться, что не выучил билет. Киёси Куросава начинал с безбашенных якудза-муви категории B, а потом неожиданно свернул в экзистенциальный ужас. Одиночество в бетонных джунглях, вирус зла, разбитые семьи. Куросава снимал пустые заводские районы так, что мурашки бежали по коже. Хамагути подсмотрел этот приём (хотя все вокруг кричат про Одзу), но наполнил его другой болью. Не сверхъестественной, а слишком человеческой: невозможность по-настоящему узнать даже того, кто спит с тобой в одной кровати. Чистый Антониони.

А потом было вот что. В 2013-м Хамагути набрал в Кобе семнадцать человек с улицы — без опыта, без актёрского образования. Просто мастер-класс по импровизации. Но так увлёкся, что родилось кино. «Счастливый час» — это пять часов разговоров, которые режиссёр честно подсмотрел у своих же учеников. В группе оказалось четверо женщин под тридцать, и Хамагути вдруг провалился в их мир. Чего они боятся? О чём молчат дома? С тех пор женские портреты в его фильмах — самые живые. (Ремарка: наверное, когда режиссёр умеет слушать, а не только командовать, кино дышит иначе.)

Уже в «Асако 1 и 2» мелькает Чехов. Герои ссорятся о театральной постановке «Трёх сестёр». Для Хамагути русский драматург — не просто пыльная классика. Чехов ложится на тело актёра сам собой, и текст отзывается в мышцах. Но главное — фатализм. «Жизнь — это долгое расставание со всем, что любишь, жизнь — это непреднамеренный суицид», — говорит режиссёр. И мы поймём, насколько серьёзно он в это верит, когда в 2022-м Чехов принесёт ему «Оскар».

Снимать Хамагути начал рано — сначала на 8-мм плёнку в студенческом кинокружке, потом на цифру. В Токийском университете он ходил на дополнительные курсы, таскал камеру наперевес, звал друзей. Полный метр дался только к 2008-му, но короткая форма осталась в крови. И знаете, это чувствуется: даже в трёхчасовых разговорах у него кадр собран так плотно, будто это хайку.

«Случайность и догадка» (2021) — это три новеллы-матрешки. Девушка обсуждает с подругой нового парня, но описание слишком знакомое. Студентка пытается подставить профессора, а диктофон пишет совсем не то. Две женщины средних лет встречаются и гадают: мы правда учились в одном классе? Или это иллюзия памяти? Случайность правит бал, а догадка — всё, что нам остаётся.

Тот же 2021-й подарил нам «Сядь за руль моей машины». Фильм, в котором Хамагути наконец выдохнул и заговорил с миром на одной волне. Это чеховская меланхолия без скидок на перевод. По сюжету — адаптация Мураками: театральный режиссёр теряет жену-сценаристку, едет в Хиросиму ставить «Дядю Ваню» и знакомится с молчаливой водительницей Мисаки. Они говорят о прошлом, которое не отпускает, и медленно приближаются друг к другу. Город-символ, земля, помнящая взрыв, становится фоном для личной травмы.

Оператор здесь почти прозрачный. Никаких выкрутасов — только лица, текст и сложная конструкция памяти. Фильм сплетён из трёх слоёв: воспоминания об ушедшей жене, репетиции чеховского спектакля и тихий диалог в автомобиле.

Тут важна ещё одна героиня. Красный Saab 900. В машине Юсукэ репетировал с женой, в машине слушал исповедь её любовника, в машине чуть не разбился насмерть. Хамагути нарочно запихивает героев в замкнутое пространство салона, потому что бежать некуда. Только говорить. Только слышать себя.

«Сядь за руль моей машины» — это пока что вершина. Здесь Хамагути поймал идеальный баланс между восточной сдержанностью и языком, понятным любому зрителю в Каннах или Лос-Анджелесе. Случайность здесь не играет в прятки, а становится самой тканью жизни. Камера смотрит холодно, но внутри всё горит. Запад обожает называть это «дзансин» — послевкусие, эхо удара. Может быть, так и есть.

«Зло не существует» на первый взгляд проще. Токио, застройщики, глухая деревня Харасава, попытка впихнуть глэмпинг в лес. Местные против. Есть Такуми — молчаливый мужик, живущий в чаще с дочкой Ханой. Есть олени, чей взгляд значит больше любых диалогов. Но диалоги, конечно, есть. Хамагути не был бы собой, если бы не заставил нас слушать, как люди обсуждают септики и вдруг проговариваются о самом страшном. Жена Такуми исчезла, мы так и не узнаем, куда. А зло… его правда не существует? Или оно смотрит на нас из-за кустов, пока цивилизация лезет в лес? Хамагути, как всегда, сочувствует людям. Но горько кивает в сторону леса: без нас тут было бы лучше. И мы ему верим.