Такеши Китано: от стендапа до «Затоичи» — 76 лет жизни без тормозов

76. Такеши Китано. Человек, который умудрился быть комиком, бандитом, художником и самураем — часто одновременно. И всегда с лицом, которое не выражает ничего, кроме абсолютной, почти пугающей внутренней свободы. Японец, которого на Западе любят больше, чем дома. Актер, которого режиссер Китано методично убивал на экране двадцать лет. Сегодня просто хочется остановиться и вспомнить: за что мы, собственно, отдали ему свои сердца? И почему его мертвый взгляд заставляет нас чувствовать себя живыми?

Он никогда не был совершенен. Ни в боксе, ни в бейсболе, ни в стендапе, ни в живописи. Даже в кино, где стал мировым именем, Китано — это скорее гениальный дилетант, чем академический мастер. Но каждое его занятие он превращал в синоним собственной жизни. И когда он, комик Бит Такеши, вдруг взял камеру и снял «Жестокого полицейского», Япония ахнула. Потому что фильм заканчивался тем, что герой убивает похищенную сестру, а потом — его убивают самого. Никакого катарсиса. Только тишина и кровь на асфальте.

Хотя нет, вру. Япония знала, что Китано может быть страшным. За семь лет до «Жестокого полицейского» он сыграл сержанта Хару в «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс» у Нагисы Осимы. Там он истязал пленных с такой отстраненной жестокостью, что после фильма его пытались линчевать прямо на улице. Но это была роль. А в «Жестоком полицейском» он был уже режиссером. И значит, отвечал за всё.

Потом было море. В «Сцене у моря» глухонемой мусорщик находит сломанную доску для серфинга, чинит ее и каждый день выходит на холодный прибой. Почти без слов. Почти без сюжета. Просто человек и волны. В «Сонатине» якудза едет на Окинаву умирать, а вместо этого играет в бумажные самолетики на пляже. Китано всегда лучше всего удавалось кино, где ничего не происходит. Потому что в этих паузах — его настоящий ритм.

Но Китано — он же еще и тролль. В 1994-м, после четырех мрачных криминальных драм, он выпускает «Снял кого-нибудь?». Комедию о девственнике, который хочет секса так отчаянно, что готов воевать с американским империализмом, лишь бы произвести впечатление. Япония оскорбилась. Критики плевались. А Китано, кажется, впервые за долгое время повеселился от души.

А потом — авария. Мотоцикл, бетонное ограждение, проломленный череп. Врачи не сразу поняли, кого привезли. Если бы не статус, он мог бы просто умереть в приемном покое. Выжил. И вышел из больницы другим человеком. Начал рисовать. Перестал волноваться о чужом мнении. Снял «Кикуджиро» — самый нежный фильм о бандитах и брошенных детях. И поехал в Голливуд.

«Брат якудзы» — странный фильм. Китано играет гангстера, который приезжает в Лос-Анджелес и учит местных черных подростков японскому криминальному этикету. Американцы не понимали его иронии. Японцы не понимали его жеста. Но Китано было уже всё равно. Он снял ровно то, что хотел.

А потом — «Затоичи». Спагетти-вестерн в кимоно, слепой массажист, который режет бандитов тростью-мечом, и финальный чечеточный номер под дождем. Фестивали рыдали от восторга, касса гремела. Китано, который всегда стеснялся своих танцев, вдруг заставил танцевать весь экран.

В нулевые он ушел в эксперименты. «Такешиз», «Банзай, режиссер!», «Ахиллес и черепаха» — триптих о том, как трудно быть Такеши Китано. Постмодернистский коллаж из снов, фильмов и воспоминаний. Китч, местами неловкий, местами гениальный. А потом — трилогия «Беспредела», где он вернулся к якудзе, но уже без поэзии. Только сухие схемы, деловые переговоры и выстрелы в затылок. Политическое кино в декорациях Гран-Гиньоля.

Знаете, в чем фокус? У него всегда одно лицо. В комедии и в трагедии, в любви и на войне. Это лицо покерного игрока, который давно прочитал все карты и просто ждет, когда вы доиграете. И это не отсутствие эмоций. Это их абсолютная концентрация. Как саке в маленькой чашке.

76 лет. Он всё еще рисует странные цветы, дает редкие интервью и иногда снимает кино. И когда я смотрю на его фотографии — с седой щетиной, в темных очках, с той самой полуулыбкой, — мне кажется, что время над ним просто не властно. Потому что он уже всё про него понял.