Терренс Малик — 80: философ, поэт и летающая камера Голливуда

Терренсу Малику — 80. Режиссёру, который не даёт интервью, не приезжает на фестивали и вообще ведёт себя так, будто кино — это слишком личное, чтобы обсуждать его с посторонними. За сорок лет карьеры он успел стать мифом. Гарвардский философ, переводчик Хайдеггера, преподаватель MIT, а потом — внезапно — главный поэт Голливуда. В день юбилея мы попытаемся разобраться, как его летающая камера, шёпот за кадром и бесконечные поля пшеницы превратились в самый узнаваемый кинопочерк современности.

Настоящий художник не живёт — он наносит мазки. Малик родился в Иллинойсе, в семье иранского эмигранта, и строгий отец позже прорастёт в «Древе жизни» чертами Брэда Питта. Сын учился в Гарварде, писал для The New Yorker, переводил Хайдеггера и, кажется, уже готовился к кафедре в MIT. Но в тридцать лет всё бросил. Поступил в киношколу. И в 1973-м снял «Пустоши» — историю беглецов, которые не знают, куда едут и зачем.

Это было время Нового Голливуда. Кодекс Хейса рухнул, европейские авторы с их свободой и экзистенциальной тоской ворвались в американское кино. «Бонни и Клайд» Пенна, «Выпускник» Николса, «Разговор» Копполы — кино вдруг стало говорить о войне, сексе, насилии, боли. Малик вписался в этот ряд идеально. «Пустоши» и «Дни жатвы» — про любовь и преступление, про рай, который герои разрушают собственными руками.

«Дни жатвы» — это, пожалуй, самый красивый фильм в истории. Техасские поля, закатный свет, саранча и пыль. Ричард Гир, Брук Эдамс и план мести, который оборачивается огнём. Малик снимал так, будто камера сама дышит. Никакой спешки, никакой суеты. Только приговорённый к смерти фермер, его молодая жена и парень, который слишком поздно понял, что любит.

Потом было двадцать лет молчания. И «Тонкая красная линия» — трёхчасовой пацифистский эпос о битве за Гуадалканал. На кастинг пришли все: Пенн, Траволта, Броуди, Клуни. Но Малик вырезал половину. Оставил только тех, кто вписался в его философскую конструкцию. Солдаты здесь не воюют — они спрашивают небо: «Зачем?». И небо молчит. Только трава колышется, только птицы кричат.

«Новый Свет» — это встреча Малика с Эммануэлем Любецки. Оператором, чья камера перестала просто снимать и начала танцевать. Колин Фаррелл, Покахонтас, первые поселенцы и трава, которая выше людей. Хлоя Чжао признавалась, что именно этот фильм научил её видеть духовность в пейзаже. И правда: у Малика пейзаж — не фон, а собеседник.

«Древо жизни» — фильм-теодицея, фильм-молитва, фильм, который невозможно пересказать. У Малика был брат, и он погиб в 19 лет. И весь этот космос, все динозавры, взрывы, свечи, солнечные зайчики на стене — это попытка договориться с Богом. Пол Шредер, его однокурсник, написал книгу о трансцендентальном кино. Но Малик пошёл другим путём. Его трансцендентное — не в аскезе и статике, а в избытке красоты. Камера Любецки снимает мир так, будто мы смотрим глазами Творца.

А потом началась «Техасская трилогия». «К чуду», «Рыцарь кубков», «Между нами музыка». Малик отбросил сценарий, отпустил актёров в свободное плавание и снимал, снимал, снимал. Красиво до рези в глазах. Пляжи, закаты, шёпот, расставания. Половина зрителей рыдала от восторга. Половина — от разочарования. Где сюжет? Где герои? Где, чёрт возьми, смысл? А Малик просто продолжал снимать.

И вдруг — «Тайная жизнь». Австрийский крестьянин, отказавшийся присягать Гитлеру. Альпийские луга, которые снимал бы оператор Рифеншталь, если бы не был занят воспеванием Третьего рейха. Малик берёт эту эстетику и переворачивает. Красота не служит злу. Свет побеждает. Туман рассеивается. Фильмы Малика снова становятся прозрачными. Но вопросов по-прежнему больше, чем ответов.

80 лет. Терренс Малик всё так же не даёт интервью. Не получает награды лично. Не объясняет. Просто снимает. И мы смотрим. И, кажется, начинаем понимать что-то очень важное. Только вслух сказать не можем.