Вэл Килмер: Вспоминаем противоречивую карьеру актера от Айсмена до Моррисона

Еще одна звезда погасла. Вэл Килмер ушел на 66-м году жизни. Писать о нем странно — я никогда не знала его лично. Но однажды у меня почти состоялось с ним интервью. Прямо в этом небольшом эпизоде, кажется, и кроется весь его противоречивый образ: обещал перезвонить — и перезвонил. В 4 утра по московскому времени, когда я, спросонья, не поняла, кто говорит. Так и не взяла то интервью. Теперь, листая его мемуары и вспоминая роли, пытаюсь понять: кем же был этот человек — блистательный хамелеон или вечный бунтарь, который так и не нашел общего языка с Голливудом?

Я очень боялась того разговора. К легендарной красоте Килмера прочно прилипли слухи о невыносимом характере. Говорили, он дрался на площадке, пререкался с режиссерами и слыл «трудным» актером. Он и сам любил снимать себя на камеру — эти архивы позже легли в основу пронзительного документального фильма «Вэл». Обязательно посмотрите его, чтобы увидеть человека за маской. Он был влюблен в свое ремесло до одержимости. У него был роман с Шер — о ней он тепло пишет в мемуарах «Я ваш Гекльберри». Она стала его лучшим другом и была рядом, когда обнаружили рак. Неожиданно трогательно для того, кого все считали циником.

Он мастерски находил врагов. На съемках «Бэтмена навсегда» на две недели прекратил общаться с режиссером Джоэлом Шумахером — тот позже сказал, что это были лучшие две недели съемок. На «Острове доктора Моро» коллеги умоляли своих агентов вытащить их из проекта из-за него. Даже великий Марлон Брандо, его кумир, вырвал у Килмера телефон и швырнул в кусты, заявив, что актер путает размер гонорара с размером таланта. Это должно было ранить. Но в мемуарах Килмер называет Брандо «поэтом человечества» и причиной своей любви к актерству. Парадокс?

Свои выходки он объяснял высокопарно, почти поэтически. «В решительных попытках… чтить истинное предназначение и суть каждого проекта… я был признан сложным». Так он писал о начале нулевых, когда мысленно отошел от дел, купил ранчо и увлекся искусством. Он не хотел быть просто винтиком в голливудской машине. Он хотел быть художником. Или просто не умел иначе? Этот вопрос останется без ответа.

Его дебют был ироничным — пародия «Совершенно секретно!» от создателей «Аэроплана». Он играл рок-певца и четыре месяца истерзал пальцы, учась играть на гитаре. А на площадке выяснилось, что нужно просто притворяться. Ненужная жертва. Тогда он злился: серьезный артист не должен начинать с пародии. Позже понял: «Играть — значит развлекать». Но это прозрение пришло не сразу.

Он почти отказался от Айсмена в «Лучшем стрелке». Сценарий казался ему пустым. На пробы он явился в дурацких шортах и дурачился. И получил роль. Режиссер Тони Скотт догнал его у лифта и убедил: «Фильм будет лучше. Увидишь самолеты — крышу снесет». Килмер поверил в его искренность. Так начался его путь к славе.

Он отказался от «Синего бархата» Линча и «Грязных танцев», снявшись вместо этого в фэнтези «Уиллоу». Ирония судьбы? Но затем пришла роль всей жизни — Джим Моррисон в фильме Оливера Стоуна. Чтобы вжиться, он на полгода стал аскетом: полная трезвость, бег по 15 км в день, часы перед зеркалом. Работа выжгла его дотла, после нее он взял годовой перерыв. Он был рожден для этой роли, слился с ней. И, кажется, так и не до конца из нее вышел.

А потом был Бэтмен. Костюм, который он ненавидел. «Скользкое, нелепое приспособление… Чтобы надеть его, требовался час». В нем нельзя было ни сидеть, ни поднять уроненное. Фильм Шумахера он считал китчем, но глубоко уважал самого персонажа. «Бэтмен мог быть у Овидия. Он намного лучше любого актера, который пытался его сыграть». В этой самоиронии чувствуется и боль, и принятие.

Смысл своего ремесла он объяснял через Шекспира. Цитировал Гамлета: обязанность актера — «держать зеркало перед природой». Показывать нам нас самих — с нашими глупостями и благородством. В этом, возможно, и был его главный конфликт с индустрией: он хотел быть зеркалом, а от него требовали быть глянцевой картинкой.

Он ушел. Остались роли — Айсмен, Док Холидей, Джим Моррисон. Остались слухи о сложном характере. И остались его слова, написанные в мемуарах: «Я ваш Гекльберри». Фраза, которая означает готовность быть тем, кто нужен. Может, в этом и была его трагедия? Он хотел быть нужным искусству, а не системе. И, кажется, так и не смог найти между ними мост. Прощай, Вэл. Спасибо за зеркало.